оперу, несмотря на то что в этот раз Мусоргский сам — и конечно, блестяще! — исполнил им все с начала до конца.
Тогда решено было в обход комитета поставить в Мариинском театре три сцены из «Бориса Годунова» — в бенефис главного режиссера Кондратьева. Репетировали тайно на квартире Лукашевича, человека с хорошим вкусом, некогда учившегося живописи у великого Карла Брюллова. Партии разучивали великолепные певцы — патриарх русской оперы Осип Афанасьевич Петров (первый исполнитель Ивана Сусанина), блистательная Платонова, темпераментный и умный тенор Комиссаржевский, потрясающая Леонова.
Мусоргский сам вел репетиции. По воспоминаниям Платоновой, исполнял он свою оперу мастерски.
«Выразительная декламация его,— писала певица,— делала громадное впечатление на слушателей; голоса у него не было никакого, но хриплые, лишенные тембра звуки становились мощными, когда он исполнял Варлаама, Бориса, чарующими, когда он изображал Самозванца, мечтающего о Марине, или Марину. Роль Марины он назначил мне, проходя ее со мною, показывал каждый жест или выражение лица, как он задумал ее. То же самое он показывал и другим артистам, которые живо заинтересовались благодарными ролями».
5 февраля 1873 года в Мариинском театре в Петербурге впервые были исполнены «Сцена в корчме» и две польские картины из «Бориса Годунова».
— Быть или не быть — вот вопрос,—повторял накануне спектакля Мусоргский слова Гамлета из трагедии Шекспира.
Публика сказала: быть!
Весь театр, от партера и бельэтажа, где сидели князья, вельможи, до галерки, забитой студентами и бедными чиновниками,— все были в восторге от оперы.
После каждой картины, особенно после «Корчмы», зал сотрясался от аплодисментов и криков «браво!».
— Это Гоголь в музыке!—слышалось со всех сторон.
Когда композитор первый раз вышел на сцену, ему вместе со зрителями начал аплодировать великий Осип Петров, исполнявший роль Варлаама. Мусоргский бросился ему на шею.
Первое сражение было выиграно. Но это была еще полупобеда. Нужно было добиться, чтобы оперу поставили полностью. Директор императорских театров презрительно морщил нос при упоминании о «Борисе Годунове» и включить его в репертуар категорически отказался.
Мусоргский не сдавался.
«Если наши обоюдные попытки сделать живого человека в живой музыке будут поняты живущими людьми,—писал он Стасову,—если музыкальные фарисеи распнут нас — наше дело начнет делаться... Бодро, до дерзости, смотрим мы в дальнюю музыкальную даль, что нас манит к себе, и не страшен суд».
Юлия Платонова решилась на смелый шаг. Она заявила дирекции, что уйдет из театра, если «Бориса Годунова» не поставят в ее бенефис. Директор Гедеонов не решился порвать с ней контракт, так как певица она была популярная и без нее театру пришлось бы туго.
— Ставьте непременно «Бориса», и как можно скорее,— приказал он Лукашевичу,— пошлите Ферреро, председателю Оперного комитета, партитуру, я велю ее пропустить.
Но «водевильный» комитет опять отклонил оперу. Гедеонов приказал вызвать Ферреро к себе. Он встретил музыканта в коридоре, бледный от злости.
— Почему вы забраковали оперу?
— Помилуйте, ваше превосходительство, эта опера совсем никуда не годится.
— Почему не годится? Я слышал много хорошего о ней!
— Помилуйте, ваше превосходительство, друг композитора Кюи нас постоянно ругает в «Петербургских новостях». Еще третьего дня...
При этом Ферреро достал из кармана номер газеты со статьей Кюи, который нашел в опере «крупные недостатки».
— Так я вашего комитета знать не хочу, слышите ли?! — закричал Гедеонов.— Я поставлю оперу без вашего одобрения!
Гедеонов впервые превысил свою власть, не посчитавшись с решением Оперного комитета. На другой день он пригласил в кабинет Платонову.
— Ну вот, сударыня, до чего вы меня довели! — кричал он.— Я теперь рискую, что меня выгонят со службы из-за вас и вашего «Бориса». И что вы только нашли в нем хорошего, я не понимаю! Я вовсе не сочувствую вашим новаторам и теперь из-за них должен, может быть, пострадать!
— Тем больше чести вашему превосходительству,— ответила певица,— что, не сочувствуя лично этой опере, вы так энергично защищаете интересы русских композиторов.
«Бориса Годунова» Мусоргского пришлось включить в репертуар императорского театра в Петербурге. Однако вставлять палки в колеса продолжали. Оказалось, что в театре нет свободных часов для репетиций новой оперы. Тогда певцы сговорились репетировать на дому у Платоновой.
«Ревностно мы принялись за дело,— вспоминала певица,— с любовью разучивали восхищавшую нас музыку, и в один месяц были готовы. Явились к капельмейстеру нашему Направнику, требуя оркестровой репетиции. Морщась, он принялся и, конечно, с обычной своей добросовестностью, исполнил свое дело на славу».
27 января 1874 года в бенефис Юлии Платоновой «Борис Годунов» был полностью показан в Мариинском театре.
Спектакль был прекрасно оформлен. Декорации расписывались по эскизам лучших в то время театральных художников — академиков Шишкова и Бочарова. Большая часть декораций и костюмов была взята из постановки пушкинской трагедии «Борис Годунов» 1870 года. Стасов назвал эти декорации «истинным феноменом», настолько они были выразительны и исторически достоверны. Эскизы писались с натуры в московском Кремле, костюмы кроились по старинным гравюрам, узоры были скопированы с древнерусских одежд, мебель и утварь изготовлялись по музейным образцам.
Для пролога оперы «Борис Годунов» академик Бочаров написал новые декорации, удачно гармонировавшие с музыкой Мусоргского. Подлинной Русью веяло со сцены.
Соборная площадь в Кремле. Талый снег лежит на куполах церквей, с крыш домов свисают ледяные сосульки. Народ — нищий, в жалких одеждах — заполнил площадь. Люди облепили даже колокольни. Тусклое зимнее солнце едва пробивается сквозь свинцовую тучу, нависшую над кремлевскими башнями. Пасмурно. Холодно. Неприютно.
Неожиданно площадь залил яркий свет. Солнце вышло из-за тучи. Белокаменные стены окрасились золотистыми, зеленоватыми, розовыми бликами. Засверкали купола. Заискрились золотые и парчовые одежды царя и бояр. Грянул малиновый перезвон. Процессия величаво прошествовала по помосту, от Спасского собора. Этот путь словно был залит кровью — помост накрыт пунцовой материей. Как комья грязи, прилепились к нему темные фигуры нищих. Искалеченные, уродливые люди жадно хватали блестящие кружочки монет, которые разбрасывали приближенные царя. Тревожные, зловещие ноты на фоне торжественного звучания оркестра врывались в эту парадную атмосферу венчания Бориса на царство.
Пролог был принят сдержанно.
— Где же музыка? — недоумевали сановники.— Один колокольный звон. Остальное — всё речитативы. И народ... Разве это народ? Одни нищие... Только портят впечатление от великого праздника — восшествия на престол помазанника божия!..
Однако следующая картина развеяла холодок недоверия. Корчма на Литовской границе. Оформление какое-то обыденное, блеклое. Законопаченные паклей бревенчатые стены. Русская печь. Белье, развешанное для просушки. Деревянный стол без скатерти. Кувшин с брагой, солонка, каравай хлеба... Но как только появился великолепный Варлаам — Осип Петров, все на сцене, казалось, засверкало алмазами. Мощный красивый бас артиста, его удалая, размашистая манера вести себя — покорили зрителей. Это был неподдельный бродяга, каких много шаталось по Руси,— хитроватый и простодушный, веселый балагур и отчаянный бражник. Твердый орешек — попробуй-ка раскуси! Когда Варлаам запел свою разудалую песню «Как во городе было...», все почувствовали, что этот старец честной — настоящий русский богатырь, скрывающий мускулы под одеждой бродячего монаха. Придет время — и он покажет себя!
В антракте только и разговоров было, что об исполнителях.
— Я склонен считать,— утверждал Стасов,— что Варлаам — лучшая роль нашего оперного патриарха Петрова. Создание поистине достойное Мельника и Сусанина.