В картинах «У царя Бориса» и «Смерть Бориса» раскрылось незаурядное драматическое дарование Ивана Мельникова. Артист необыкновенно тепло спел своим гибким баритоном «семейные сцены», а в монологе «Достиг я высшей власти» сумел в своем исполнении соединить мудрость правителя и беззащитность смертного человека перед неотвратимой судьбой. Прекрасно провел он сцену галлюцинации: «Чур, чур! Чур, дитя!» — от этого срывающегося крика у слушателей мурашки пробегали по коже.
Когда закончилась сцена смерти Бориса, один из друзей композитора зашел в ложу к своим знакомым. Пожилая дама держала платок у глаз.
— Вижу, опера произвела на вас сильное впечатление. Очень рад!..
— Как восхитительно играет Мельников,— произнесла дама.— Я, признаться сказать, все время глаз с него не спускала. До сих пор каждое слово звучит в ушах! Это гений, а не артист!
Горячо обсуждались и «польские» сцены. Оказывается, есть в опере мелодии! И музыка есть! Но что поделать, публика любит мелодии знакомые — все непривычное поначалу ее отпугивает... Пока не привыкнет!
Восхищались Димитрием Самозванцем, которого темпераментный и тонкий певец Федор Комиссаржевский сделал обаятельным авантюристом.
— Он искренен в самом притворстве...— Это была высшая похвала.
И конечно, львиная доля аплодисментов досталась Юлии Федоровне
Платоновой. Отдавали должное ее голосу, манере держаться на сцене, восхищались музыкальным вкусом, умением носить исторический костюм и даже ее фигурой — все еще стройной и гибкой.
Последняя картина оперы «Сцена под Кромами» одних потрясла своим бунтарским духом, иных озадачила тем же бунтарским духом, а иных возмутила. Эти сочли ее «вовсе не нужной».
Великий князь Константин Николаевич, взбешенный, встретил за кулисами Платонову:
— И вам нравится эта музыка? И вы взяли эту оперу в свой бенефис?
— Нравится.
— Так я вам скажу, что это позор на всю Россию — эта опера!!! — закричал великий князь и, резко повернувшись, покинул театр.
Но молодежь отлично поняла, что за шедевр создал Мусоргский. Это — произведение народное, дорогое настоящему русскому сердцу, обливавшемуся кровью при виде произвола и беззакония на Руси. Все мыслящие люди сознавали, что премьера «Бориса Годунова» — событие не только в театральном мире, но явление политическое, своего рода знамение времени. Это — призыв к борьбе с деспотизмом.
Критики резко разделились на два лагеря. Никогда еще со времен «Ивана Сусанина» Глинки не было столь острой и бурной полемики. Мусоргского обвиняли в музыкальном невежестве, называли недоучкой, чья так называемая правда не только глаз колет, но и режет слух.
— Повремените кропать вашу ходульно-чахоточную музыку, — советовал композитору некий Поздняков.
— Поздно, господин Поздняков!..— парировал Мусоргский.—Что вы скажете, уважаемый, когда услышите «Хованщину»? Завопите: «Вы попрали законы божеские и человеческие!» Мы ответим: «Да!» — и подумаем: «То ли еще будет!»
Многие утверждали, будто успех премьеры целиком зависел от певцов и музыкантов, и сожалели, что артистам «судьба велела возиться с этим пахучим веществом», с этой какофонией звуков. Им возражали защитники оперы: напротив, в спектакле даже посредственные артисты казались гениальными только потому, что они исполняли гениальную музыку, полную художественной правды и драматизма.
— Ох! Крута и извилиста дорога на Парнас — туда, на вышину...— вздыхал Мусоргский.— Послушайте только, что сказал мне вчера милейший Петр Степанович: я, говорит, как профессор консерватории, готов дать вам совет, как сочинять оперы. Браво! Вот милейший человек!.. А я-то, младенец, ведать не ведаю, как это делается...
Поистине мудро поступили в кружке Балакирева, дав Мусоргскому прозвище «Юмор». Человек, умеющий шутить в тяжелые минуты жизни, всегда выйдет победителем, не склонит головы под ударами судьбы.
— Смеется тот, кто... Как говорит русская пословица?...
— Вот именно,— подхватил Стасов, отбрасывая в сторону газеты со статьями хулителей Мусоргского.— Будет и на нашей улице праздник! Мы еще, дорогой Мусорянин, грянем по Руси с нашей оперой «Хованщина»! Мы их отчехвостим, как в твоем «Райке»...
Мусоргский повеселел, в глазах его загорелся задорный огонек. Он быстро подошел к роялю и запел с издевкой:
Эй, почтенны господа,
Эахватите-ко глаза,
Подходите, поглядите,
Подивуйтесь, полюбуйтесь На великих на господ,
Музыкальных воевод.
Все здесь!..
Каждому из музыкальных воевод воздал он по заслугам, даже августейшей покровительнице русской музыки досталось, великой княгине Елене Павловне — «преславной богине Евтерпе», которой превесьма важные музыкальные особы во все горло орут «дураковую песню». Юмор, спасительный юмор! Всегда кстати, всегда выручит!
Закончив петь «Раек», Мусоргский взял со стбла тетрадку, куда записывал мысли для новой своей оперы «Хованщина», и произнес, клятвенно подняв руку:
— Крест на себя наложил я и с поднятою головой, бодро и весело пойду против всяких к светлой, сильной, праведной цели, к настоящему искусству, любящему человека, живущему его отрадою, его горем и страдой. Таким был и таким пребуду!
История сказала свое слово. Народные драмы Мусоргского «Борис Годуцов» и «Хованщина», его комическая опера «Сорочинская ярмарка» открыли новую эпоху в русском музыкальном театре.
Масштабы народных драм требовали и исполнителей огромного дыхания, художников выдающегося таланта. На операх Мусоргского окреп гений Федора Ивановича Шаляпина. Музыка великого русского композитора была необычайно близка артисту.
«Мусоргский бил мне в нос густой настойкой из пахучих родных трав»,— говорил Шаляпин.
Глава 6
РАДОСТЬ БЕЗМЕРНАЯ!..
Федор Шаляпин — лицо символическое... Такие люди, каков он, являются для того, чтобы напомнить всем нам: вот как силен, красив, талантлив русский народ!
А. М. Горький
В весенние дни 1908 года, когда на бульварах Парижа вовсю цвели каштаны, мальчишки с пачками газет звонко выкрикивали сенсационные заголовки:
— Небывалый успех русского сезона!
— Триумф «Годунова» в Гранд-Опера!
— Царь Борис в исполнении царя-баса!
Это, действительно, было событие. Русская оперная труппа, привезенная во Францию неутомимым пропагандистом русского искусства Дягилевым, впервые за рубежом показала полностью оперу «Борис Годунов» Мусоргского. В главной роли выступил Федор Иванович Шаляпин.
Уже на генеральной репетиции артист поразил ценителей музыки не только голосом чарующей красоты и силы, но и небывалой доселе на оперной сцене драматической игрой. Репетиция проходила без грима и костюмов, в недостроенной декорации. Но даже в такой будничной обстановке великий артист заставил публику поверить в правду происходящего. Когда в сцене с призраком Димитрия он, глядя в одну точку, запел внезапно охрипшим голосом: «Что это там, в углу, колышется, дрожит и стонет...», все вскочили с мест и со страхом смотрели туда, куда устремил взгляд царь Борис.
«Меня наградили за эту сцену бурными аплодисментами,— вспоминал певец.— Успех спектакля был обеспечен. Все ликовали, мои товарищи искренно поздравляли меня... Я был счастлив, как ребенок. Так же великолепно, как генеральная репетиция, прошел и первый спектакль — артисты, хор, оркестр и декорации — все и всё было на высоте музыки Мусоргского».
Свидетелем триумфа русского артиста в Париже был директор миланского театра «Ла Скала» Мингарди. Он пригласил Шаляпина исполнить Бориса Годунова в лучшем оперном театре мира. Петь нужно было по-итальянски, с итальянскими артистами. Шаляпин согласился. Репетировал оперу молодой маэстро Витали, покоривший русского певца влюбленностью в музыку Мусоргского: так верно и проникновенно он дирижировал! Шаляпину пришлось взять на себя и роль режиссера, показывать итальянцам, как надо носить исторический русский костюм, как играть ту или иную сцену. Все слушали его объяснения с редким вниманием.