«Не могу описать всего, что было пережито мною в день спектакля,— вспоминал Шаляпин,— меня как будто на раскаленных угольях жарили. А вдруг — не понравится опера? Я уже знал, как будут вести себя в этом случае пламенные итальянцы... Но вот раздались первые аккорды оркестра — ни жив, ни мертв слушал я, стоя за кулисами. Пели хорошо, играли отлично, это я чувствовал, но все-таки весь театр качался предо мною, как пароход в море в дурную погоду».
Настал выход Бориса. Облаченный в парадные царские одежды, на сцену вступил Шаляпин. Во всем его облике чувствовался прирожденный государь — могучая фигура, величественная поступь, словно приобретенная годами царствования; из-под украшенной жемчугом и драгоценными камнями шапки Мономаха выбивались черные, как смоль, волосы, выдававшие монгольское происхождение Годунова; седина проступала в бороде и усах, прикрывавших большой, выразительный рот. В мудрых глазах — затаенная скорбь. Властность, воля, невероятное напряжение мысли приковывали зрителей, до отказа заполнивших огромный зал. Они смотрели на сцену, не отрываясь, как на чудотворную икону.
Бархатистый голос певца покорял своим тембром, мощью и выразительностью. Царь Борис закончил монолог «Скорбит душа» призывом всем — от бояр до нищего слепца — отведать браги на пиру честном: всем вольный вход, все гости дорогие!
Словно грохочущий водопад, обрушились аплодисменты. Успех возрастал от картины к картине, от акта к акту. Особенно потрясла впечатлительных итальянцев сцена смерти царя Бориса.
В Грановитой палате Кремля собралась боярская Дума. Ожидая государя, князь Василий Шуйский, ловкий и хитрый царедворец, рассказывает о галлюцинациях, которые преследуют Годунова: кровавые мальчики в глазах. Копируя царя, он поет тенорком: «Чур, чур!» И тут раздается громовый бас Шаляпина: «Чур, чур, дитя!» На верхней площадке появляется из внутренних покоев массивная фигура в царском облачении — спиной к зрителям. Судорожными движениями рук отмахиваясь от призрака, Борис сползает по перилам лестницы. Не замечая бояр, трагическим шепотом он произносит, чеканя каждый слог: «Убийцы нет! Жив, жив малютка!» Глаза его блуждают. Он невменяем. «Господи, с нами крестная сила!» — в ужасе крестятся бояре.
Тяжелым шагом подходит Борис к трону, грузно садится. Повелительным жестом приказывает всем занять свои места. С трудом дыша, царь словно очнулся от тяжкого сна.
Отрешенно глядя в пространство, Борис выслушивает рассказ Пимена о гибели Димитрия. Внезапно судорога искажает лицо государя. Пальцы впиваются в ручки трона. Не в силах более сдерживать себя, царь вскакивает, схватившись рукой за горло. «Ой, душно, душно, свету...» — кричит он. Метнулся вперед, но тут же упал на руки бояр. Чувствуя недоброе, зовет каким-то бесплотным звуком: «Царевича скорей!»
Полулежа в кресле, Борис прижимает к груди горячо любимого наследника. «Прощай, мой сын, умираю. Сейчас ты царствовать начнешь»,— тихо поет Шаляпин, и столько страдания, муки в его голосе!
Появились монахи с горящими свечами. Слышится погребальный звон. Хор поет заупокойную. Собрав последние силы, Годунов бросается навстречу схиме: «Повремените, я ца-а-арь еще! Я царь!» Голос звучит с прежней мощью. Но через мгновение Борис со стоном падает навзничь, хватаясь руками за воздух. С трудом приподнявшись от пола, он уже не поет, а произносит сдавленным от боли голосом, указывая на сына: «Вот, вот царь ваш. Простите! Простите...» И больше ни звука. «Успие..:» — еле слышно произносят бояре. Беззвучно рыдает царевич. Все молча смотрят на некогда могучего владыку, лежащего сейчас во прахе перед ними. Под звуки скорбной музыки медленно опускается занавес.
Минутная тишина, и в зале словно произошло извержение вулкана.
— Браво, браво, Шаляпино! — кричали восторженные итальянцы.— Браво, богатырь! — Вызовам не было конца.
— Какая сила и какой ум! — раздавалось вокруг.— Какая естественная выразительность! Невиданная сила красок!..
— Это Сальвини в опере! Наш великий трагик!
— Это Эрнесто Росси! Великий артист!
— Подумайте только, у русских уже сорок лет назад существовала в грандиозных размерах школа, к которой наши современные композиторы едва прикасаются, создавая свои миниатюрные веристские оперы! Вот где правда так правда! А не у веристов! С их чахлой правденкой...
Веристами называли тогда представителей направления, возникшего в итальянской опере в конце прошлого века. Название это происходит от слова «веро» — «правда». Это оперы Масканьи, Леонкавалло, Чилеа, Джордано.
Русский критик Амфитеатров, присутствовавший на спектакле в «Ла Скала», прозорливо заметил, что огромный, исполинский успех «Бориса Годунова» с участием Шаляпина означал нечто большее, нежели гром аплодисментов и бесконечные вызовы. Смысл события в том, утверждал он, что лучший лирический театр Европы внимал музыке Мусоргского с таким благоговением, с каким Колумб впервые смотрел на берега открытого им континента.
«Чрез Мусоргского, продолжал рецензент, вошла теперь в Европу и стала на первенствующее место русская школа и почтительно преклонились пред нею все музыкальные школы и веяния века...»
Не обошлось и без курьезов. Партию Пимена в «Ла Скала» пел прекрасный итальянский бас Чирино. Ему очень нравились и опера и Шаляпин.
— Но,— говорил он,— жаль, что у Шаляпина голос хуже моего! Я, например, могу взять не только верхнее соль, но и ля бемоль. Если б я играл Бориса, пожалуй, у меня эта роль вышла бы лучше. В сущности — игра не так уж сложна, а пел бы я красивее.
Шаляпин не возражал. Он охотно рассказывал своему партнеру-сопер-нику о роли Бориса, учил его ходить «по-царски», гримироваться. Закончив гастроли, русский певец оставил итальянскому басу свои парики, бороду и усы.
— Я с удовольствием подарил бы тебе и голову мою,— шутил Шаляпин,— но — она необходима мне!
Через год Федор Шаляпин снова оказался в Милане. На одной из центральных улиц он увидел Чирино, который, натыкаясь на лошадей и экипажи, бежал ему навстречу.
— Бон джорно, амико Шаляпино! Добрый день, дружище Шаляпин! — кричал он по-итальянски. Подбежав к русскому коллеге, горячо расцеловал его.
— Почему такая экзальтация? — удивился Шаляпин.
— Почему?! — кричал Чирино.— А потому, что я понял, какой ты артист! Я играл Бориса и — провалился! Сам знаю, что играл ужасно! Все, что казалось мне таким легким у тебя, представляет непобедимые трудности. Грим, парики — ах, все это чепуха! Я рад сказать и должен сказать, что ты — артист!
Да, Шаляпин был артистом — великим артистом!
Как же он поднялся до таких высот мастерства, что, вроде бы ничего не делая на сцене особенного, потрясал зрителей своим исполнением?
Поначалу, кроме красивого голоса и выгодной сценической внешности, Шаляпин ничем не выделялся среди других оперных певцов. Играл неумело. И образования у него не было почти никакого.
Но у Шаляпина был талант, большие природные способности, которые он неустанным трудом сумел обработать так, как ювелир гранит драгоценные камни. Певец постоянно стремился к совершенству в своем искусстве. Он по крохам собирал все, что ему было необходимо для творчества. Артист многое видел. Умел наблюдать жизнь, читал массу книг. Встречался с выдающимися людьми. По выражению Станиславского, он буквально «жрал знания».
Счастливый случай свел молодого Шаляпина, скитавшегося по Руси, с бывшим тенором Большого театра Дмитрием Усатовым. Это было в 1893 году, в Тифлисе. Полуголодный, оборванный, пришел Шаляпин к Усатову. Тот был человеком исключительной доброты, влюбленным в русскую оперу. Прослушав молодого человека, он сказал:
— Оставайтесь здесь и учитесь у меня. Денег за учение я не возьму.
На занятиях учитель был строг, очень строг. Если голос ученика