начинал слабеть, наотмашь бил его в грудь, крича:
— Опирайте, черт вас возьми! Опирайте звук на дыхание!
Как и все другие педагоги, Усатов учил технике пения, посвящал во все тонкости вокала. Это умение необходимо будущему певцу. Но Усатов учил большему, нежели технике извлечения звука. Он приобщал своих воспитанников к искусству оперного театра. Шаляпин всегда вспоминал его уроки с благодарностью:
«Он пробудил во мне первые серьезные мысли о театре, научил чувствовать характер различных музыкальных произведений, утончил мой вкус и — что я в течение всей моей карьеры считал и до сих пор считаю самым драгоценным — наглядно обучил музыкальному выражению исполняемых пьес».
Усатов говорил своим ученикам:
— Послушайте Мусоргского. Этот композитор музыкальными средствами психологически изображает каждого из своих персонажей. Вот у Мусоргского в «Борисе Годунове» два голоса в хоре, две коротеньких, как будто незначительных, музыкальных фразы.
Один голос: «Митюх, а Митюх, чево орем?»
Митюх отвечает: «Вона, почем я знаю!»
Усатов подошел к роялю, выразительно спел эти реплики, а потом снова обратился к ученикам:
— И в музыкальном изображении вы ясно и определенно видите физиономии этих двух парней. Вы видите: один из них — резонер с красным носом, любящий выпить и имеющий сипловатый голос, а в другом вы чувствуете простака.
Что-то необыкновенно близкое, родное ощущал Шаляпин в том, что показывал Усатов из Мусоргского. Все это, вспоминал молодой певец, «ударяло меня по душе со странной силой».
Когда Шаляпин в 1894 году попал в Петербург, он близко сошелся с замечательным русским трагиком Мамонтом Дальским. Это был актер огромного дарования, кумир молодежи, поражавший мощью темперамента и умной трактовкой своих ролей. Современники вспоминали, что, встретив Шаляпина, Дальский чутьем понял скрытую громаду талантища этого неуклюжего верзилы — скромного, застенчивого, голубоглазого Феди Шаляпина и с первых его шагов принимал в нем отцовское участие.
Дальский учил певца слышать слово, понимать смысл роли.
— Чуют прав-в-ду!..— горланил Шаляпин начало арии Сусанина из оперы Глинки.
— Болван! Дубина! — сердился Дальский.— Чего вопишь! Все вы, оперные басы, дубы порядочные. Чу-ют!.. Пойми... чуют! Разве ревом можно чуять?
— Ну, а как, Мамонт Викторович? — виновато спрашивал певец.
— Чу-ют — тихо. Чуют,— грозя пальцем, декламировал трагик.— Понимаешь? Чу-ю-ют!..— показывал он, напевая своим хриплым, но необычайно приятным голосом.— Чу-у-ют!.. А потом разверни на «правде», пра-в-вду — всей ширью... Вот это я понимаю, а то одна чушь — только сплошной вой.
Шаляпину было 22 года, когда он стал солистом Мариинского театра в Петербурге. Но на императорской сцене его талант не был оценен по достоинству. Петь молодому артисту давали мало, да и то во второстепенных партиях. На Шаляпине совсем было поставили крест чиновники от искусства, считая артистом посредственным, не имеющим перспективы. Лишь в конце первого сезона певцу удалось выступить в роли Мельника в опере «Русалка» Даргомыжского. Помог бас Корякин. Зная о желании Шаляпина спеть Мельника, он сказался больным. Дублера у него не было. Пришлось дирекции императорских театров скрепя сердце разрешить Шаляпину выйти в этой партии.
Когда Шаляпин появился в третьем акте сумасшедшим стариком, все были потрясены — и его голосом и игрой. Однако первый акт прошел бледно. Шаляпин жаловался Дальскому:
— Мне кажется, что это — не моя роль. Не получается у меня Мельник... Даже знаменитую арию из первого акта «Ох, то-то все вы, девки молодые» публика встретила холодно...
— У вас, оперных артистов, всегда так. Как только роль требует проявления какого-нибудь характера, она начинает вам не подходить. Тебе не подходит роль Мельника, а я думаю, что ты не подходишь как следует к роли. Прочти-ка...
— Что прочесть? «Русалку» Пушкина?
— Прочти текст роли, как ее у вас поют. Вот хотя бы эту первую арию твою, на которую ты жалуешься.
Шаляпин прочел. Прочел правильно, соблюдая все логические ударения — с точками и запятыми, стараясь что-то сыграть.
— Интонация твоего Мельника фальшивая,— подметил Дальский,— вот в чем секрет. Наставления и укоры, которые Мельнйк делает своей дочери, ты говоришь тоном мелкого лавочника, а Мельник — степенный мужик, собственник мельницы и угодьев. Ты неверно понимаешь характер: это не вертлявый, бойкий мужичонка, а, повторяю, мужик солидный, степенный.
Вспоминая этот урок, Шаляпин писал впоследствии:
«Как иголкой, насквозь прокололо меня замечание Дальского. Я сразу понял всю фальшь моей интонации, покраснел от стыда, но в то же время обрадовался тому, что Дальский сказал слово, созвучное моему смутному настроению. Интонация, окраска слова — вот оно что!.. В правильности интонации, в окраске слова и фразы — вся сила пения...»
Артист все больше укреплялся в мысли, что в опере надо не только иметь прекрасный голос и уметь управлять им, но необходимо петь осмысленно. И не только петь, но и превосходно играть. Нужно создавать живые образы.
Освоив уроки больших драматических артистов — Дальского, Давыдова, Юрьева,—певец создал из роли Мельника шедевр.
Что за мельник? Говорят тебе:
Я — ворон, ворон, а не мельник.
«Это было изумительно, потрясающе! — восклицал известный музыкальный критик Старк.— В этой сцене мы впервые увидели, с каким артистом имеем дело».
Молодой певец получил от дирекции императорских театров предложение подготовить к будущему сезону ответственную партию Олоферна в опере «Юдифь» Серова.
Но Шаляпин, несмотря на первые успехи, чувствовал себя в Мариинском театре очень неуютно. Его поражало бездушие чиновных начальников. Артисты должны были перед ними вытягиваться, как солдаты. Не удовлетворяло его и «лакированное убожество» спектаклей. Все было
Федор Иванович Шаляпин.
(1873-1938)
Рисунок Бориса Шаляпина.
богато, пышно; певцы и певицы исполняли свои партии хорошими, звучными голосами, эффектно жестикулировали, носили дорогие костюмы, а все было «как-то мертво или игрушечно-приторно».
Когда же молодой артист пробовал вносить что-то новое в свои роли, ему полупрезрительно советовали:
— Перестань чудить и служи скромно. Играй так, как до тебя играли!
Шаляпин был связан по рукам и ногам контрактом и уже не очень
гордился званием солиста императорских театров. К тому же дирекция не жаловала русскую оперу, столь дорогую сердцу молодого артиста. Вельможам чудилось, что от русской музыки пахнет кислыми щами и гречневой кашей.
Вот почему, получив от Саввы Ивановича Мамонтова, богатого мецената и одаренного художника, предложение перейти в его Частную оперу, Шаляпин сразу же согласился.
Частная опера гастролировала на Всероссийской выставке в Нижнем Новгороде. Молодой артист с первых же репетиций почувствовал разницу, как он говорил, между роскошным кладбищем императорского театра и этим ласковым зеленым полем с простыми душистыми цветами.
«Работа за кулисами шла дружно, незатейливо и весело,— вспоминал Шаляпин.— Всякий дружески советовал другому все, что мог со знанием дела посоветовать, сообща обсуждали, как лучше вести ту или другую сцену,— работа горела».
Мамонтов внимательно следил за ростом Шаляпина. На первом же прогоне «Ивана Сусанина», которым открывались гастроли в Нижнем Новгороде, из последних рядов партера раздался бас Мамонтова:
— Федор Иванович, ведь Сусанин не был боярин!
Одной реплики было достаточно, чтобы Шаляпин понял, что играет не тот образ. Поначалу Сусанин у него был напыщен и величав, выхаживал по сцене, как пава («Характер важный»,— требовал Глинка). Но ведь это же простой костромской крестьянин. Чем он неприметнее и скромнее, тем величественнее будет выглядеть его подвиг, совершенный из любви к родине.