Мамонтов окружил Шаляпина интересными людьми, большими художниками. Они помогали ему обдумывать роли, обучали, воспитывали, развивали его вкус.
Оказавшись с Частной оперой в Москве, Шаляпин встретился с такими живописцами, как Коровин, Серов, Левитан, Васнецов, Поленов. Присмотревшись к их полотнам, артист понял, что такое настоящее искусство и что только внешне походит на искусство.
— Протокольная правда никому не нужна,— говорил Левитан.— Важна ваша песня, в которой вы поете лесную или садовую тропинку.
— Я понял,— пришел к выводу Шаляпин,— что не нужно копировать предметы и усердно их раскрашивать, чтобы они казались возможно более
эффектными,— это не искусство. Понял я, что во всяком искусстве важнее всего чувство и дух — тот глагол, которым прцроку было повелено жечь сердца людей... Художественная правда бесповоротно уже сделалась моим идеалом в искусстве.
Буквально за несколько месяцев в Москве Шаляпин вырос неузнаваемо. Мамонтов дал певцу полную свободу.
— Феденька,— сказал он,— вы можете делать в этом театре все, что хотите!
Образы, созданные артистом в Частной опере, поражали мощным дыханием жизни. Такого Мельника, Сусанина, Мефистофеля, Вязьминско-го в «Опричнике» Чайковского, Варяжского гостя, Досифея в «Хованщине», Бориса Годунова, Ивана Грозного любители оперы никогда еще не видывали на музыкальной сцене. Шаляпин умел одной только фразой, спетой просто, без ложной патетики, потрясти слушателей, единым жестом приковать внимание зрителей.
В феврале 1898 года Мамонтовский театр приехал на гастроли в Петербург. Столичные меломаны не могли поверить, что это — тот Шаляпин, которому пришлось уйти с мариинской сцены, ибо он оказался для императорского театра не нужным. Особенно поразил Грозный в «Псковитянке» Римского-Корсакова.
Владимир Васильевич Стасов выступил с восторженной статьей:
«Как Собинин в опере Глинки, я восклицаю: «Радость безмерная!» Великое счастье на нас с неба упало. Новый великий талант народился... Передо мной явился вчера Иван Грозный... Какой это был бесконечный ряд чудных картин! Как голос его выгибался, послушно и талантливо, для выражения бесконечно все новых и новых душевных мотивов!.. И как все это являлось у него естественно, просто и поразительно!.. Какой великий артист!»
Роль Грозного далась Шаляпину после воистину подвижнического труда.
— Я не спал ночей,— вспоминал артист.— Читал книги, смотрел в галереях и частных коллекциях портреты царя Ивана, смотрел картины на темы, связанные с его жизнью. Я выучил роль назубок и начал репетировать. Репетирую старательно, усердно — увы, ничего не выходит. Скучно. Как ни кручу — толку никакого. Сначала я нервничал, злился, грубо отвечал режиссеру и товарищам на вопросы, относящиеся к роли, а кончил тем, что разорвал клавир на куски, ушел в уборную и буквально зарыдал.
Мамонтов пришел узнать, в чем дело.
— Не выходит роль — от самой первой фразы до последней.
— А ну-ка,— предложил Савва Иванович,— начните-ка еще раз сначала.
Первая фраза, с какой Грозный появляется на сцене, звучит так: «Войти аль нет?»
Царь приехал в Псков, чтобы искоренить дух вольности в мятежном городе. Он возникает на пороге избы псковского наместника боярина Токмакова, и зритель должен сразу почувствовать, что появился грозный царь — деспот, готовый сокрушить все на своем пути.
— Произношу фразу: «Войти аль нет?» — продолжает Шаляпин.— Тяжелой гуттаперкой валится она у моих ног, дальше не идет. И так весь акт — скучно и тускло.
Мамонтов послушал-послушал и, как бы мимоходом, заметил:
— Хитряга и ханжа у вас в Иване есть, а вот Грозного нет.
Замечание Мамонтова, как молнией, осветило роль.
— Интонация фальшивая!—догадался Шаляпин.— Первая фраза: «Войти аль нет?» — звучит у меня ехидно, ханжески, саркастически, зло. Но это только морщинки роли, только оттенки лица, но не самое лицо... Могучим, грозным, жестоко-издевательским голосом, как удар железным посохом, бросил я мой вопрос, свирепо озирая комнату. И сразу же все кругом задрожало и ожило...
Опера «Псковитянка» Римского-Корсакова была для того времени произведением революционным. Она раскрывала трагедию народа, оказавшегося под властью изверга, именуемого помазанником божьим. Мутный взор царя так и ищет новых жертв — кого бы схватить, скрутить, связать, заковать в кандалы или послать на плаху.
Единственно, что человеческого осталось у Ивана Грозного — это любовь к дочери Ольге, неожиданно найденной в Пскове. Когда-то в молодости посетив этот город, царь влюбился в боярыню Шелогу. Прошли годы. Девочка, родившаяся после этой встречи, стала взрослой. Иван Грозный узнал в ней свою дочь. Но радость, охватившая его, оказалась недолгой. Ольгу убивает шальная пуля. Ее тело приносят царю. Инозем-ньщ врач не в силах вернуть ее к жизни — он отказывается выступать в роли господа бога. Грозный, как утопающий, хватающийся за соломинку, бросается к чудотворной иконе, неистово крестится. Но и от бога помощи нет. Царь хватает молитвенник, пытаясь намусоленным пальцем найти нужную страницу. Все тщетно. Ольга мертва. С ужасным стоном падает грозный царь возле тела дочери, точно раздавленный хищный зверь.
Шаляпин был поистине велик в этой сцене. Зрители долго не отпускали его, потрясенные гениальной игрой и необыкновенным голосом артиста.
На гастролях в Петербурге Шаляпин сблизился с Горьким, Глазуновым, Римским-Корсаковым, часто бывал у Стасова.
— Эх, Владимир Васильевич,— вздыхал артист,— если б я слышал в жизни столько, сколько вы!
— А на что вам? — поинтересовался Стасов.
— Да вот не знаешь, за кого уцепиться, когда делаешь новую роль. Например, Фарлаф из «Руслана и Людмилы» Глинки... Вы вот Осипа Афанасьевича Петрова слышали?
— Слышал, и это было очень хорошо, но...
— Что «но», Владимир Васильевич?
— Надо всегда думать, что сделаешь лучше, чем до нас делали.
— Знаете, стыдно, а я так вот и думал, да только надо на вас проверить.
— Ну-ка, покажите.
— Хочу я так. Не вбегает Фарлаф на сцену. Можно?
— Ну, почему же нельзя.
— Фарлаф лежит во рву, то есть я лежу, и убедил себя, что давно лежу, и вылезти страшно, ой, как страшно! И когда занавес пошел,— на сцене ни-ни, ни души, и вдруг из рва часть трусливой, испуганной морды, еще и еще, и вдруг вся голова, а затем — сам целиком, вот вытянулся...
Шаляпин притаился за спинкой кресла, и через секунду оттуда показалась уморительная морда «храброго» витязя, напугавшего самого себя.
— Я весь дрожу,— запел Шаляпин,— и если бы не ров, куда я спрятался поспешно...
В пении появились еле уловимые интонации, передающие трусость этого рыцаря без страха и упрека — этакого верзилы с душой зайчишки.
Стасов обнял артиста:
— Ну, это бесконечно умнее, тоньше и вкуснее, чем у Петрова...
Многое воспринял Шаляпин от выдающихся людей, окружавших его.
Но главным его учителем была жизнь. Все увиденное и услышанное он пропускал через себя, находя свое собственное решение роли. Он повторял, что никакая работа не будет плодотворной, если в ее основе не лежит идеальный принцип.
«В основу моей работы над собою я положил борьбу с пустым блеском, заменяющим внутреннюю ясность, с надуманной сложностью, убивающей прекрасную простоту, с ходульной эффектностью, уродующей величие... Можно по-разному понимать, что такое красота... Но о том, что такое правда чувства, спорить нельзя. Она очевидна и осязаема. Двух правд чувства не бывает. Единственно правильным путем к красоте я поэтому признал для себя — правду».
Не силой звука потрясал Шаляпин — голос у него не был, что называется, стенобитным — отнюдь нет. Артист покорял искренностью чувства, неповторимостью интонации в каждой фразе, а главное — полным перевоплощением в образ. Он старался раскрыть глубину каждой роли, ее своеобразие. Все средства вокальной и актерской выразительности он применял для этой цели.
Шаляпин преображался в каждой роли — и внутренне и внешне. Фотографии певцов в разных ролях — это обычно маски. Портреты Шаляпина — это художественная галерея живых людей. Мельник, Борис, Грозный, Ерёмка, Варлаам, Кончак, Досифей, Мефистофель, Филипп, дон