Базилио, Сальери, Олоферн, Дон Кихот — даже глазам своим не веришь, что все эти столь непохожие друг на друга образы — всё тот же великий Шаляпин.
К сожалению, кинематограф в то время делал первые шаги. Он был немым, и мы не можем сейчас увидеть и услышать Шаляпина на экране, как, скажем, Александра Пирогова в фильме-опере «Борис Годунов». Сохранился лишь один эпизод из «Псковитянки», снятый с Шаляпиным: сцена смерти Ольги. Однако, оказавшись вне привычных для себя условий оперной сцены, не имея возможности петь, артист вынужден был преувеличенно жестикулировать и, что называется, рвать страсть в клочки. Сцена из оперы, пересенная на немую пленку неумелой рукой, лишь портит впечатление. Лучше читать воспоминания современников Шаляпина о его игре, о созданных им образах, слушать грамзаписи великого певца.
Леонид Андреев писал в пору расцвета Шаляпина:
«Я вспоминаю его пение, его мощную и стройную фигуру, его непостижимо-подвижное, чисто русское лицо,— и странные превращения происходят на моих глазах... Из-за добродушно и мягко очерченной физиономии вятского мужика на меня глядит сам Мефистофель, со всею колючестью его черт и сатанинского ума, со всей его дьявольской злобой и таинственной недосказанностью. Сам Мефистофель, повторяю я... настоящий дьявол, от которого веет ужасом.
Вот таинственно, как и надо, исчезает в лице Шаляпина Мефистофель; одну секунду перед моими глазами то же мягко очерченное, смышленое мужицкое лицо — и медленно выступает величаво-скорбный образ царя Бориса... Красивое, сожженное страстью лицо тирана, преступника, героя, пытавшегося на святой крови утвердить свой трон; мощный ум и воля и слабое человеческое сердце. А за Борисом — злобно шипящий царь Иван, такой хитрый, такой умный, такой злой и несчастный, а еще дальше — сурово-прекрасный и дикий Олоферн; милейший Фарлаф во всеоружии своей трусливой глупости, добродушия и бессознательного негодяйства и, наконец, создание последних дней — Ерёмка (в опере «Вражья сила» Серова). Обратили вы внимание, как поет Шаляпин: «А я куму помогу-могу-могу...»? Зловещей таинственности этой простой песенки, всего дьявольского богатства ее оттенков нельзя передать простою речью».
После Шаляпина странно было встречать в опере певцов, которые только красиво пели. Великий артист как бы открыл людям глаза на исполнение опер. Даже итальянские певцы, что прежде почти совершенно не заботились о создании образа, поняли: в оперном спектакле мало быть безупречными вокалистами, надо думать и об актерской игре.
«Я разделяю широко бытующую сегодня точку зрения в музыкальном мире — сплав драматического дарования с вокальным,— утверждала замечательная певица Мария Каллас.— Певец должен еще до выхода на сцену тщательно изучить роль, отработать ее вокально и сценически.
Я слышала, что Шаляпин тоже так готовил свои партии: он работал над ролью сразу — в каждой новой фразе, в каждой ноте уже жил образ».
Открытия Станиславского и Немировича-Данченко в оперном театре, достижения немецкого режиссера Вальтера Фельзенштейна и советского постановщика Бориса Покровского развили заветы, оставленные Шаляпиным. Достойными продолжателями традиций русского гения оказались болгарские басы Николай Гяуров и Борис Христов, наши певцы Александр Пирогов и Марк Рейзен, Иван Петров и Александр Огнивцев, Александр Ведерников и Евгений Нестеренко. Выступая в партиях шаляпинского репертуара, они не копировали его исполнение, а вносили в роли что-то свое, иное, неожиданное.
В истории театра бывали случаи, когда некоторые певцы подражали Шаляпину настолько старательно, что пытались повторить все его интонации, движения, грим — каждую черточку его поведения в той или иной роли.
— Все хорошо,— говорил в таких случаях Шаляпин,— но запаха цветка нет... Все сделано, все выписано, нарисовано — а не то. Цветок-то отсутствует...
Копиисты, пытавшиеся слепо подражать великому артисту, не могли передать этот «запах цветка» — неуловимые тонкости, присущие только Шаляпину.
— В опере надо петь, как говорят,— подчеркивал он.— Впоследствии я заметил, что артисты, желавшие подражать мне, не понимают меня. Они не пели, как говорят, а говорили, как поют.
Эта особая манера пения — своеобразное «оказывание», идущее от древних исполнителей былин,— вообще присуща русской вокальной школе. «Народные семена» позволяют нашим певцам передавать запах разнотравья русских полей, пропитывающий отечественные оперы. Зарубежным исполнителям достичь этого, как правило, не удается.
Федор Шаляпин первым из русских певцов сумел национальные особенности нашего отечественного вокала сделать достоянием всего человечества.
«Такие люди, каков он,— восхищался А. М. Горький,— являются для того, чтобы напомнить всем нам: вот как силен, красив, талантлив русский народ!»
Глава 7
СКАЗКА ЛОЖЬ, ДА В НЕЙ НАМЕК...
Моему сердцу, любящему Римского-Корсакова, роднее свирель на опушке леса...
Ф. Шаляпин
На портретах он выглядит суровым и недоступным. Строгий взгляд сквозь очки, скорбная складка между бровей, тщательно зачесанные назад волосы, густая борода патриарха. Высокий, подтянутый, с выправкой моряка, он скорее походит на командира военного корабля, нежели на композитора.
И ни один портрет не передает той редкостной доброты и отзывчивости, которые отличали этого внешне сухого человека. Он был очень скромен и легко раним, принимал к сердцу чужую боль, возмущался несправедливостью, радовался успехам друзей.
Николай Андреевич Римский-Корсаков был музыкальным волшебником — великим сказочником в русской музыке. Из пятнадцати опер, написанных им, более половины — оперы-сказки, оперы-былины, оперы-легенды.
Сказки любят все. Без сказок не становятся взрослыми, утверждает русская пословица. Они учат добру, и учат увлекательно. В них все необычно и удивительно. Сказки, по словам Паустовского, покрыты тончайшей пыльцой поэзии.
Разве могли русские музыканты обойти этот волшебный и мудрый край, в котором, как в роднике, отразилась душа народа! Безграничное разнообразие красок находили композиторы, обращаясь к сказке.
На ратном поле, поросшем травой забвенья, столкнулся Руслан с отрубленной, но живой головой витязя в стальном шлеме. Трубные, угрожающие звуки издает она:
Кто здесь блуждает? Пришлец безрассудный!
Прочь! Не тревожь позабытых костей!..
Чудесная встреча с огнедышащей головой, полет Руслана и Черномора над лесами и долами, аромат русской старины, а главное — музыка Глинки, озаренная светом поэзии Пушкина, увлекли молодого Римского-Кор-сакова^ когда он впервые услышал волшебную оперу «Руслан и Людмила». Эту оперу он считал лучшей на свете. И пронес любовь к ней через всю жизнь. Позднее, готовя к печати партитуры Глинки, он бесконечно восхищался ими:
«Как у него все тонко и в то же время просто и естественно и какое знание голосов и инструментовки! Я с жадностью вбирал в себя все его приемы... И это было для меня благотворной школой, выводившей на путь современной музыки...»
Прежде чем стать композитором, Римский-Корсаков многое повидал и немало испытал в жизни. С детства он мечтал быть моряком, как его старший брат, офицер флота, или дядя-адмирал. В школьных тетрадях мальчик рисовал каравеллы Колумба с наполненными ветром парусами. С увлечением строил модели кораблей, тщательно прилаживая детали, названия которых звучали, как сама романтика: стеньги, брам-стеньги, фок-мачта, форштевень, кливер, шканцы... Погожими летними ночами он часами просиживал на крыше, наблюдая за расположением созвездий,— ведь астрономию мореходу надо знать прежде всего. Мальчик зачитывался книгами о знаменитых мореплавателях, о кругосветных путешествиях, о сражениях с пиратами...