— ...все должно быть основано на том, что вот, мол, восстал избавитель народа от гнета.
Замысел дерзкий. Осуществить он его не смог.
А в 1906 году шестидесятидвухлетний композитор начал работу над последней своей оперой «Золотой петушок»— убийственной сатирой на русского самодержца.
— Додона надеюсь осрамить окончательно, — обещал музыкант.
«Кири-ку-ку! Царствуй, лежа на боку!»— этот фанфарный призыв,
имитирующий в музыке крик петуха, был первой музыкальной мыслью, пришедшей в голову Римского-Корсакова, едва он принялся за сочинение оперы. 15 октября 1906 года композитор записал мелодию на первой страничке небольшой нотной тетради, которую всегда носил с собой.
Этот иронически-насмешливый мотив пройдет сквозь оперу от начала до конца. Он будет возникать в самые острые моменты действия.
Римский-Корсаков закончил «Золотого петушка» меньше чем за год. 29 августа 1907 года на партитуре оперы он надписал карандашом эпиграф из Гоголя: «Славная песня, сват! Славная! Скверно только, что Голову поминают не совсем благопристойными словами». Так высказался в «Майской ночи» Винокур о песне Левко, где хлопец намекал, что «наши головы некрепки».
Теперь в опере «Золотой петушок» некрепкой оказалась голова правителя целого государства — царя Додона. Этот «отец народа» очень походил на карикатурные изображения русского самодержца, появившиеся в сатирических журналах 1905 года. Царя рисовали ослом в короне. В оперном правителе композитор соединил все самое отвратительное, что только могло быть у невежественного, недалекого помазанника божия, для коего единственный закон свят — его прихоть.
Додон обрадовался была драгоценному подарку от Звездочета — сторожевому петушку. Ну, решил царь, теперь ничто ему не угрожает:
То-то счастье! Руки сложа,
Буду царствовать я лежа...
Свою столицу Додон мечтает превратить в удобную спальню, где круглые сутки можно наслаждаться сном да обжорством, запивая орехи на меду студеным кваском.
Звездочет и Шемаханская царица, попавшие в эти «квасные» будни, представляются посланцами из страны грез. Своим появлением они дают зрителям почувствовать, что есть на свете место — пока только в сказках!—где на троне не может восседать правитель, подобный Додону. Премудрый кудесник является в опере как бы глашатаем автора.
— Собственно, Звездочета следовало бы загримировать мною,— обмолвился как-то Римский-Корсаков.
Сказка ложь, да в ней намек.
Добрым молодцам урок!..
Отнюдь не безобидную сказочку написал Римский-Корсаков в эти грозные для русского самодержавия годы. «Небылица в лицах» обернулась откровенной сатирой на Николая II.
Когда Римский-Корсаков закончил «Золотого петушка», к нему на дачу в Любенске, под Лугой, приехал Василий Васильевич Ястребцев, кряжистый, как дубок, человек с пышными усами. Он очень любил композитора, был бесконечно предан ему. Каждую мысль, высказанную Римским-Корсаковым, заносил в свой дневник; любую бумажку, брошенную в корзинку в кабинете музыканта, поднимал и хранил: «Для истории»,— говорил он.
— Дорогой Николай Андреевич!—кинулся Ястребцев навстречу вышедшему в сени композитору.— Как я рад застать вас в полном здравии...
Николай Андреевич усмехнулся в бороду — ну, совсем Звездочет:
— Насчет здравия вы немножко перехватили... Главный механизм сдает.— Он постучал своим длинным пальцем музыканта по левой стороне груди:— «Жаба», болезнь нешуточная... Но сегодня я совсем забыл о ней... Есть «Петушок»— и теперь уже навечно есть... Думал, не закончу, не успею... Вот он, весь тут!— Римский-Корсаков потряс в воздухе толстой пачкой нотных листов.
— Поздравляю, от души поздравляю, Николай Андреевич!—Ястребцев крепко обнял друга.
— Потише, потише, совсем сломаете, здоровяк вы этакий... Завидую вам, Еруслан Лазаревич...
— Это я вам завидую, богатырь музыки русской... У меня так ввек не получится... Слаб, сознаюсь в этом. Мое дело — быть при русской музыке, по мере сил своих прославлять ее...
Ястребцев схватил партитуру оперы и закружился с ней по комнате. Остановился, быстро пролистал страницы. Что-то пропел про себя, отбивая такт.
— Ну, теперь пошипят на сковородочке все Додоны и присные им...— заулыбался он.
— Клюнул-таки,— подхватил Римский-Корсаков,— клюнул Петушок — золотой гребешок в темя позолоченное! Клюнул!..
— Николай Андреевич, не терпится послушать... Сыграйте, пожалуйста, финал...
Композитор сел за рояль. Зазвучал разудалый солдатский марш. Царь Додон возвращается из военного похода. С важно надутыми лицами шествуют ратники. А вслед за ними — свита Шемаханской царицы —смешно семенят карлики, тяжелыми скачками перемещаются великаны, подпрыгивая, передвигаются арапчата, грузно ступают циклопы — чудовища с одним глазом во лбу... На золотой колеснице выезжает наконец Додон с девицей — Шемаханской царицей.
Тему царя — напыщенную, сверхвеличавую — оплетает мелодия восточной царицы, причудливая, как арабская вязь.
Толпа, собравшаяся на площади, забыв на время тревоги, дивится на диковинки заморские. Мужики и бабы галдят, как дети, тыча пальцем в несусветные чудеса:
— Гляньте, братцы, что за люд!..
— Где такие уродились?
— Хоть бы ночью не приснились!
Николай Андреевич играет все партии, подпевая с уморительным комизмом. Вот зазвучали громовые раскаты. Черная туча заволокла небо. Быть грозе над стольным градом! И гроза не замедлила. Царь посохом убивает Звездочета, посмевшего у него потребовать в жены Шемаханскую царицу! Петушок с тихим звоном спорхнул со спицы, и Додон отдал богу душу.
Вновь возник тревожный возглас Петушка: «Кири-ку-ку!» А за ним, словно эхо, отзвучала тема Додона, напомнившая о его тупости.
Взяв последний аккорд, композитор устало вздохнул:
— Уф! Как гора с плеч!
— Николай Андреевич,—воскликнул Ястребцев,—ваша музыка так выразительна, что, слушая ее, все ясно представляешь себе... И в театр ходить не надо...
— Нет, дорогой мой! Опера живет только на сцене... Уж и не знаю, доведется ли увидеть «Петушка» на театре... Доживу ли...
— К чему эти грустные мысли... Непременно доживете. И не позже как этой зимой увидите оперу на сцене. Я слышал, в Петербурге уже поговаривают о постановке.
— Вашими устами да мед пить. Нет, там наверху так просто оперу не пропустят. Чует мое сердце, недаром болит... Хоть и тупы Додоновы прихлебатели, а смекнут, что к чему. Бой предстоит немалый.
Римский-Корсаков оказался прав. Одно его имя возбуждало страх цензуры. Чиновники придирались ко всему, даже к стихам Пушкина. Вместо «Царствуй, лежа на боку!» потребовали петь: «Братцы, спите на боку!» Царя назвали воеводой, а воеводу — полковником. Престол переименовали в «кресло».
— Черт знает, что за идиоты!— негодовал композитор.— Верно говорится в народе: «На воре и шапка горит»... Сообразили, милые, в кого направлены стрелы...
Один только Николай II ничего подозрительного не заметил в Додоне.
— Но ведь такие цари-идиоты возможны только в сказках!— изрек он, прочитав либретто оперы.
К сожалению, композитору так и не довелось услышать свою последнюю оперу в театре. В ночь на 8 июня 1908 года, во время грозы, точно гора придавила ему грудь, вытеснив весь воздух. Сердце остановилось.
Лишь год спустя после смерти Римского-Корсакова поставлен был «Золотой петушок»— 24 сентября 1909 года, в московской опере Зимина.
Текст либретто был изуродован царской цензурой. Однако партитура оперы осталась без изменений. А ведь именно в музыке, полной «сарказма и едкого комизма», как утверждал Римский-Корсаков, и была прежде всего заключена обличительная сила оперы. Спустя много лет композитор Дмитрий Кабалевский проанализировал партитуру «Золотого петушка» и показал, как музыкой Римский-Корсаков создает ощущение сатиры у слушателей. «Обратимся к теме, открывающей первый акт оперы,— писал Кабалевский.— Начальный такт этой темы не содержит ничего, наводящего на мысль о сатире, о «смешном» и «глупом» царе Додоне, хотя это одна из его основных тем. Перед нами русская, мужественная, почти богатырская мелодия. Но уже второй такт заставляет насторожиться: неужели у этого «богатыря» хватило сил только на почти механическое повторение первого шага-такта? Важности в нем, кажется, больше, чем настоящей силы. Третий такт усиливает это впечатление, а с четвертого мы уже окончательно убеждаемся, что перед нами не «богатырь», а лишь раздувающийся от показной важности пигмей... Так Додон осмеян, прежде чем успел появиться на сцене и произнести хоть одно слово».