— Право же, Петр Ильич, чем не сюжет для вас — и интимный, и сильный, как раз по вашему музыкальному характеру. Вы напишете прелестную оперу — вы так великолепно чувствуете русскую душу, особенно душу чистой русской женщины... А я бы спела Татьяну...
Певица говорила горячо и убедительно, а мягкие, грудные интонации ее голоса буквально чаровали. Композитор постарался поскорее откланяться, чтобы наедине обдумать это невероятное предложение. Посягнуть на Пушкина — есть от чего прийти в замешательство: ведь придется в его стихи вставлять свои... Это же кощунство! Одно дело — положить на музыку письмо Татьяны... Он давно собирался сделать это. С детских лет был потрясен поэтичностью этих строф... Но создать целую оперу на сюжет «Онегина» — это невозможно! Нет, нет! В романе действие почти отсутствует, нет сцен эффектных...
— Сцен нет эффектных...— усмехнулся композитор в ответ на свои размышления.— Но ведь это как раз то, что мне нужно. Разве не глубоко драматична и не трогательна смерть богато одаренного юноши Ленского из-за рокового столкновения с требованиями светского взгляда на честь? Разве нет драматического положения в том, что скучающий столичный лев, Евгений Онегин, от скуки, от мелочного раздражения, помимо воли, отнимает жизнь у юноши, которого он в сущности любит! Все это очень просто, даже обыденно, но простота и обыденность не исключают ни поэзии, ни драмы.
Мысли не давали покоя, преследовали музыканта, пока он возвращался по темным, узким улицам Москвы в Крестовоздвиженский переулок. Топкие деревянные мостки, по которым он шагал, были покрыты комьями талого снега. Чайковский поднялся в свою скромную холостяцкую квартиру. Единственным украшением ее был рояль да портрет горячо любимого Антона Рубинштейна. Об «Онегине» композитор продолжал думать и на экзаменах в консерватории и во время обеда в трактире «Великобритания», что напротив Манежа. Этот трактир он предпочитал другим, так как в дневные часы здесь было тихо и немноголюдно. Хорошо работалось за чашкой чая с аппетитными калачами — никто не мешал!
На память пришли пушкинские строки:
Татьяна, милая Татьяна!
С тобой теперь я слезы лью;
Ты в руки модного тирана
Уж отдала судьбу свою...
Петр Ильич достал продолговатую записную книжку, начертил пять нотных линеек. Рождалась мелодия письма Татьяны, ароматная и свежая, как воздух деревенских усадеб. Рука быстро скользила по листку, набрасывая нотные знаки. Под ними появились слова:
Пускай погибну я, но прежде Я в ослепительной надежде...
Но что дальше?.. Как у Пушкина?.. Надо раздобыть томик с «Онегиным». Возможно, мысль Лавровской не такая уж дикая...
Он быстро расплатился и вышел на улицу. Обошел все ближайшие букинистические магазины. С трудом отыскал книжку в красном сафьяновом переплете «Сочинения Александра Пушкина. Том первый. Санкт-Петербург. MDCCCXXXVIII». Первое посмертное издание. Многие страницы этой объемистой, в 440 страниц, книги были исчерканы надписями, пометками, рисунками, часто не имевшими никакого отношения к тексту. Должно быть, бывший владелец книги упражнялся в остроумии и художествах. Не беда — главное, «Онегин» Пушкина найден!
Композитор вернулся домой, зажег керосиновую лампу и погрузился в чтение, что-то отчеркивая карандашом. «Скверно»,— пометил он на полях возле строфы, описывающей жизнь Евгения в столице. Нет, не нравится ему этот «искуситель роковой». Зато как поэтично, как любовно выписана Пушкиным Татьяна.
Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство темное зовешь,
Ты негу жизни узнаешь,
Ты пьешь волшебный яд желаний.
Тебя преследуют мечты...
А как прекрасно раскрыт Ленский:
Он пел любовь, любви послушный,
И песнь его была ясна,
Как мысли девы простодушной,
Как сон младенца, как луна...
За чтением незаметно пролетела ночь...
— ...результатом которой был сценариум прелестной оперы с текстом Пушкина.
Последовательность событий в будущей опере, порядок картин — все было ясно. Впоследствии, сочиняя музыку, композитор будет почти точно следовать этому сценарию. Изменится лишь финал оперы да отпадут некоторые детали вроде брусничной воды, которой Ларина должна была угощать приехавших в усадьбу Ленского и Онегина. Вся опера в одну ночь была вызвана воображением композитора — оставалось только ее написать. «Ты не поверишь,— сообщал Чайковский брату,—до чего я ярюсь на этот сюжет. Как я рад избавиться от эфиопских принцесс, фараонов, отравлений, всякого рода ходульности. Какая бездна поэзии в «Онегине»...»
Необходимо было найти либреттиста, кто смог бы обработать его сценарий. Чайковский вспомнил про Константина Шиловского, талантливого дилетанта, предлагавшего недавно либретто оперы «Царица поневоле» из древнеегипетской жизни — нечто вроде популярной тогда «Аиды» Верди. Композитор отверг это сочинение:
— Твои египтяне слишком смахивают на общеупотребительных театральных и особенно балетных королей, царских дочек и тому подобное. Но в тебе есть все данные для отличного либреттиста, и я не намерен выпускать тебя из своих когтей.
Шиловский был одаренным, но безалаберным человеком. Он занимался всем понемногу. Был поэтом, композитором, певцом, драматическим артистом, художником, скульптором, ученым. То изучал алхимию, то увлекался черной магией и Древним Египтом, то восхищался допетровской Русью.
Едва закончились экзамены в консерватории, Чайковский переехал в Глебово, имение Шиловского, в шестидесяти верстах от Москвы.
— О стократ чудный, милый, тихий уголок мира,— я никогда тебя не забуду!!! — восхищался композитор.
Чайковскому отвели комнату во флигеле, утопавшем в зелени яблоневого сада. Лепестки цветов неслышно слетали с деревьев и сквозь открытое окно падали на стол, заваленный бумагами, книгами, нотами. Дышалось легко и свободно, несмотря на то, что до середины июня не было ни одного по-настоящему летнего дня,— по утрам заморозки одевали ветви в белый наряд.
Петр Ильич Чайковский. (1840-1893)
С фотографии 1877 г.
Творчество требовало уединения, и композитору никто не мешал. День был распределен самым разумным образом.
«Я встаю в 8 часов, купаюсь, пью чай (один) и потом занимаюсь до завтрака. После завтрака гуляю и опять занимаюсь до обеда. После обеда совершаю огромную прогулку и вечер просиживаю в большом доме... Гостей почти не бывает,— словом, здесь очень покойно и тихо. Местность в полном смысле восхитительная».
Природа благотворно действовала на Петра Ильича. Он испытывал...
— ...неизъяснимый подъем духа. Отчего это? Отчего простой русский пейзаж, отчего прогулка летом в России приводила меня в такое состояние, что я ложился на землю в каком-то изнеможении от наплыва любви к природе, от тех неизъяснимо сладких и опьяняющих ощущений, которые навевали на меня лес, степь, речка, деревня вдали, скромная церквушкат словом, все, что составляет убогий русский, родимый пейзаж.
Пушкинские стихи — постоянные спутники прогулок композитора — окрашивали пейзаж в поэтические тона. Подставив грудь ветру, с непокрытой головой, Чайковский громко декламировал:
Задумчивость, ее подруга
От самых колыбельных дней,
Теченье сельского досуга
Мечтами украшала ей...
Рождалась мелодия. «Задумчивость, моя подруга...» — пел композитор, не стесняясь никого, зная, что его слышат лишь полевые цветы, благоухающим ковром покрывающие лесную поляну.
— Как удивительно музыкальны стихи Пушкина... В самом стихе, в его звуковой последовательности есть что-то, проникающее в самую глубь души. Это «что-то» и есть музыка.