Ни одного сочинения Чайковский не создавал с такой легкостью, как эту оперу. Меньше чем за месяц были вчерне закончены две трети «Евгения Онегина».
— Помню, что я ходил в то время, как будто окрыленный, как будто вот-вот унесусь куда-то...
Композитор предполагал закончить оперу в клавире до августа 1877 года, а осенью заняться оркестровкой.
Но жизнь распорядилась иначе.
Неожиданно для всех и даже для самого себя Чайковский женился. Однако вскоре обнаружилось, что его супруга вовсе не тот человек, за которого он ее принимал. Это была вздорная, глупая женщина, ужасно болтливая. Она совсем не понимала композитора. Жизнь с нею сразу же стала невыносимой. Работать Петр Ильич не мог. Он впал в отчаяние: «Ум стал заходить за разум. Я чуть было не утопился в мутных водах Москвы-реки...»
Композитор уехал в Петербург. В гостинице с ним случился жесточайший нервный припадок. По совету врачей брат музыканта увез его за границу. Только в Швейцарии к Чайковскому вернулось желание работать. Композитор закончил начатую прежде Четвертую симфонию и продолжил сочинение «Евгения Онегина».
«После завтрака я взял нотной бумаги и пошел один в горы, чтобы докончить сцену дуэли, которая еще не сочинена вполне. Насилу нашел уголок, где никого не было. Работал успешно»,— записал музыкант 16 января 1878 года.
Переживания юного поэта, предчувствовавшего безвременную гибель, были особенно близки Чайковскому, пережившему незадолго до этого душевную драму.
Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит,
В глубокой тьме таится он...
В отличие от Пушкина Чайковский не иронизировал над «темным и вялым» стилем элегии Ленского. Композитор создал музыку лирически-взволнованную, проникновенную. Он любил юношу-поэта.
«Я кончил оперу совершенно»,—сообщал Петр Ильич из-за границы 30 января 1878 года. Письмо было адресовано Николаю Рубинштейну, руководителю Московской консерватории. Ему же он отправил и партитуру. Чайковский считал, что «Онегин» на театре не будет интересен. Большая сцена, с ее рутиной, условностью, с бессмысленной, хотя и роскошной постановкой, убьет поэзию его оперы. А в консерватории, где певцы хоть и неопытные, но будут просто и хорошо играть, а «хористы окажутся не стадом овец, как на императорской сцене, а людьми, принимающими участие в действии оперы... Словом, мне нужны для этой постановки артисты и притом мои друзья...»
Надо отметить, что студенческие спектакли в Московской консерватории отнюдь не были просто учебными упражнениями для молодых вокалистов. Постановки готовились тщательно, с любовью — каждый выпускной спектакль имел свое лицо, был художественным явлением в жизни Москвы.
Самый первый спектакль оперы «Евгений Онегин» ставили Николай Рубинштейн (он руководил музыкальной частью) и артист Иван Самарин, один из корифеев прославленного московского Малого театра. Это был умный режиссер с прекрасным московским произношением и заразительным темпераментом.
С утра до вечера в стенах консерватории звучали мелодии из новой оперы Петра Ильича. Николай Рубинштейн, по словам очевидцев, совсем ушел, утонул в музыке «Онегина».
Нередко между музыкальным руководителем спектакля и режиссером вспыхивали ссоры. Оба они были людьми горячими, нетерпимыми к фальши и не шли на компромиссы. Рубинштейн требовал предельной точности в исполнении партитуры, а Самарин добивался правдивости поведения на сцене. Иной раз эти требования были несовместимыми, и тогда разражалась буря.
Однажды Самарин предложил исполнителям партий Ленского и Онегина перед дуэлью спеть дуэт «Враги, давно ли друг от друга...», стоя спиной один к другому. Это предложение понравилось Чайковскому. Но Рубинштейн вскипел — певцы не смогут точно исполнить свои партии! Тогда Петр Ильич и Ларош, музыкальный критик, решили показать, как можно это сделать. Они вышли на маленькую учебную сцену, встали в позу, повернувшись спинами, и запели. Почти тотчас же раздался стук дирижерской палочки по пульту. Рубинштейн остановил оркестр, закричав с торжеством:
— Профессора!.. Композиторы!.. Разошлись на третьем такте...
Повозиться с молодыми исполнителями новой оперы пришлось немало.
Они были еще «птенцами» (так ласково называл их Чайковский). Самарин буквально за ручку водил по сцене своих учеников. Ленскому — Михайлову он показывал каждый жест и требовал, чтобы тот шел за ним по пятам и повторял его движения, а потом сам следовал за исполнителем, проверяя, как тот усвоил его уроки.
По свидетельству современников, Иван Самарин обладал удивительной способностью объяснить роль, указать ошибку и направить актера в верную сторону.
— Варите варенье, как варите его дома,— предлагал Самарин исполнительницам ролей Лариной и няни, — наблюдайте за ним, чтобы не ушло, шевелите таз, пенки снимайте. Чем внимательнее вы уйдете в это занятие, чем естественнее станете наблюдать за ним, тем будет лучше.
В наши дни подобные объяснения, возможно, кому-то покажутся примитивными. Но в то время оперные певцы мало считались с достоверностью на сцене. Они только-только учились играть в опере. Требование абсолютной правды, которое предъявлял Самарин к студентам консерватории, было открытием, чем-то совершенно новым тогда в музыкальном театре.
Сам Петр Ильич не часто бывал на занятиях. Редко его видели и на репетициях оперы. Он подолгу жил за границей, где ему не мешали работать докучливые поклонники. Но композитор постоянно был в курсе всех дел консерватории, верил в успех постановки своей оперы.
«И что бы ни говорил Самарин (который, как мне известно, ругает меня на чем свет стоит за нелепую идею написать эту оперу),— подбадривал Чайковский исполнителей в письме из Швейцарии,— я нахожу, что при тщательной обстановке, при таком чудном исполнении, как у нас
бывало до сих пор, эта опера с ее безыскусственным сюжетом, с ее чудным текстом, простыми, человеческими чувствами и положениями должна произвести поэтическое впечатление...»
Отдельные сцены оперы «Евгений Онегин» были показаны в Московской консерватории в конце 1878 года, но полностью опера впервые прошла через три месяца на сцене Малого театра. Обычно консерватория арендовала ее для выпускных спектаклей.
Генеральная репетиция оперы состоялась 16 марта 1879 года. Билеты не продавались, но партер был полон «своей» публики. Вся художественная Москва съехалась в театр.
Петр Ильич незаметно вошел в зал, когда погасла люстра. Он только что приехал из Петербурга. Поначалу раздумывал, стоит ли вообще появляться в театре. Композитор мучительно страдал всякий раз, когда ему приходилось быть генералом на свадьбе.
Пригнувшись, Чайковский прошел в один из последних рядов амфитеатра. Чья-то сильная рука усадила его в кресло рядом с собой.
— Петр Илёич, дорогой...— горячо зашептал сосед.— Наконец-то вы в Москве... Очень рад видеть, очень рад...
Глаза освоились в темноте, и композитор узнал знакомую бородку своего друга — критика Кашкина.
— Николай Дмитриевич, здравствуйте... Как вы меня напугали... Ну, думаю, попал в историю. Сейчас выгонят... Готов был сквозь землю провалиться...
Друзья расцеловались, вызвав неодобрительное шипение соседей. Вступил оркестр, все умолкли, слушая увертюру. Пошел занавес, и на сцене потекла будничная жизнь дворянской усадьбы пушкинских времен. Никаких оперных эффектов. Старушки поют про шлафрок на вате и чепец, пробуют варенье. Татьяна и Ольга исполняют простенький дуэт «Слыхали ль вы?». Под протяжную народную песню, закончив жатву, возвращаются с полей крестьяне — со снопом, убранным немудреными цветами.
«Все шло отлично,—вспоминал Кашкин,—а чудная стройность и свежая звучность голосов молодого многочисленного хора производила чарующее впечатление. В сцене письма, когда на тремоло оркестра в виолончелях появляется тема любви Татьяны, Чайковский прошептал мне на ухо: «Какое счастье, что здесь темно! Мне это так нравится, что я не могу удержаться от слез...»