Слух о том, что в зале находится автор, скоро проник за кулисы. Когда в антракте Петр Ильич пришел за сцену, исполнители встретили его очень тепло. На приветствия и поздравления он не знал, что и отвечать.
На другой день состоялась премьера. В зале, что называется, негде было яблоку упасть. Все проходы в ярусах были буквально забиты зрителями. В ложах стояли, тесно прижавшись друг к другу.
Из Петербурга специально на премьеру приехал Антон Григорьевич Рубинштейн, учитель Чайковского. Он сидел в директорской ложе.
Перед началом спектакля Чайковского вызвали на сцену и при открытом занавесе преподнесли лавровый венок. Дирижер Николай Рубинштейн дал оркестру знак вступления, и опера «Евгений Онегин» начала свою сценическую жизнь. Это было 17 марта 1879 года.
Не все прошло гладко. В первой же картине исполнительница партии Ольги студентка Левицкая ошиблась в квартете и сбила других. Певцы замолчали. Звучал только оркестр. Кое-как закончили сцену. А когда в конце картины занавес закрылся, зрители подумали, что опять произошла накладка. Они привыкли к эффектным финалам, а тут старая нянюшка заканчивала картину будничной фразой, произнесенной говорком: «А и то: не приглянулся ли ей барин этот новый...» Видно, занавес пошел не вовремя, — решили в зале. Однако виновником оказался сам композитор — не посчитался с оперной традицией и закончил сцену по-иному — не так, как полагалось.
Певцам аплодировали скромно. Музыкальные номера, ставшие потом знаменитыми, не произвели впечатления на зрителей. Ни письмо Татьяны, ни отповедь Онегина, ни ария Ленского, ни ариозо Евгения... Только куплеты французика Трике да ария генерала Гремина «Любви все возрасты покорны» вызвали единодушные рукоплескания.
В антрактах на сцену требовали только одного автора — и то больше из уважения к его имени, а не потому что нравилась новая опера. Чайковский выходил растерянный, путался в занавесе, неловко раскланивался, поминутно вытирая лоб платком.
Смутило присутствовавших на премьере и то, что в последней картине Татьяна, уступив порыву вновь вспыхнувшего чувства к Онегину, бросалась в его объятия. Этим поступком она перечерчивала строки Пушкина «Но я другому отдана и буду век ему верна», имевшие важное значение для характеристики образа героини.
Позже Чайковский изменит финал оперы. Композитор даже перепишет заключительную фразу. Вместо слов, прозвучавших на премьере: «О, смерть! Иду искать тебя!» — появится бессмертное восклицание Онегина: «Позор! Тоска! О, жалкий жребий мой!»
Опера на премьере, по определению критика Лароша, произвела «кутерьму» в музыкальном мире.
Антон Рубинштейн на банкете после спектакля не сказал ни слова. Позднее до Чайковского дошли слухи, что тот осудил оперу, не найдя в ней грандиозности и музыкальной мощи.
Кто-то тотчас же пустил остроту:
— Антон Григорьевич, нарочито приехавший из Петербурга послушать новую оперу, поступил предусмотрительно: самая опера несомненно не доедет до Петербурга.
А в журнале «Будильник», где подвизались испытанные остроумцы, появилась карикатура. Чайковский сидит за роялем у раскрытого клавира «Онегина». Глядя на композитора, бюст Пушкина ехидно улыбается:
Татьяна, Ольга, хор пейзан
Так долго, скучно, вяло ныли!
И кто ж испортил мой роман?
Ах, Петр Ильич, да это вы ли?
Некий критик «Инкогнито» из газеты «Современные известия», поклонник рутинной оперы, злорадствовал:
«Дело в том, что реализм еще раз сослужил плохую службу искусству вообще и самому композитору в частности. Какую, в самом деле, музыку можно написать на такие слова: «Здравствуйте, как ваше здоровье?» — «Очень хорошо, покорно вас благодарим...»
Лишь немногие более проницательные музыкальные критики отозвались об опере «Евгений Онегин» сочувственно.
«Богатая мелодическая струя бьет ключом из каждой страницы партитуры,— писал Ларош.— Венцом оперы в этом смысле мне кажется длинная сцена письма Татьяны. Трудно представить себе более целомудренную грацию, более увлекательную задушевность. Прелесть музыкального вымысла ни на миг не нарушает поэтической правды, и служение правде ни на миг не сковывает свободного полета музыкального вдохновения».
И оказалось, что реализм, вопреки утверждениям недальновидных критиков, не только не в силах погубить истинное произведение музыкального искусства,—наоборот, поэтическая правда волнует даже в операх, где события происходят в обыкновенной провинциальной усадьбе, а персонажи, одетые в современные платья, поют о вещах самых будничных. Реализм не сковывает свободы художника. Следование правде рождает шедевры и на музыкальной сцене.
— Постановка была весьма хорошая, — говорил Чайковский о спектакле студентов,— и по-моему, некоторые картины были безукоризненны... Татьяна—Климентова более приближается к моему идеалу; у нее есть теплота и искренность... В ней есть «искорка»...
Остальные исполнители не вызвали восторгов у композитора. Но он был уверен, в студенческом спектакле слабость отдельных певцов закроет ансамбль. И не ошибся.
«Опера эта, мне кажется, скорее будет иметь успех в домах и, пожалуй, на концертных эстрадах, чем на большой сцене,— замечал композитор.— Успех этой оперы должен начаться снизу, а не сверху, то есть не театр сделает ее известной публике, а, напротив, публика, мало-помалу познакомившись с нею, может полюбить ее, и тогда театр поставит оперу, чтобы удовлетворить потребность публики».
Композитор был прав. Клавир «Евгения Онегина», напечатанный еще до премьеры в консерватории, разошелся быстро. Тысяча экземпляров тиража попала в руки любителей музыки. В гостиных зазвучали арии Ленского, письмо Татьяны, ариозо Онегина, куплеты Трике, ария Гремина — все лучшие номера оперы. В некоторых аристократических салонах «Онегин» исполнялся почти полностью с участием великолепных певцов — Лавровской, Прянишникова, Лодий.
Еще на премьере «Евгения Онегина» Николай Рубинштейн за кулисами Малого театра с жаром доказывал Чайковскому, что его опера — крупное достижение русского искусства, ей непременно нужно выйти за пределы студенческих классов, на суд широкой публики.
— Студенты окончат консерваторию, разъедутся по театрам, и наша постановка умрет. Нужен Большой театр...
— Что ты, что ты, Николай Григорьевич, там наверняка опера умрет еще скорее: она же интимная, камерная, а там — масштабы... Да и недостатков технических в опере немало — ты это лучше меня знаешь...
— Это пустяки, Петр Ильич... Усилим оркестровку, кое-что допишем, что-то переделаем немного, и можно спокойно отдавать партитуру в Большой...
— Очаровательно, дорогой Николай Григорьевич... Но...
— Никаких «но»!.. «Онегин» должен идти в Большом театре, и я ручаюсь за успех!
— Время покажет, дорогой мой. Но предлагать оперу ни в Большой, ни в какой-либо другой казенный театр я не стану. Пусть сами попросят...
— Ишь ты, хитрец...
— Да, да! Только в этом случае мне не скажут: «Так невозможно», что бы я ни предлагал... Только в этом случае я могу потребовать некоторых условий постановки, которые необходимы для того, чтобы «Онегин» мог иметь некоторый успех.
Спустя два года главный дирижер Большого театра Энрико Бевиньяни попросил Чайковского дать согласие на постановку «Евгения Онегина» на императорской сцене в его, капельмейстера, бенефис. Дирижер хоть был итальянцем по происхождению и русский язык знал плохо, но страстно любил нашу оперу. Впоследствии он получит приглашение в театр Саввы Мамонтова.
Чайковский охотно передал дирижеру Большого театра свою оперу.
— Бевиньяни очень хлопочет, чтобы исполнение было во всех отношениях хорошее,— говорил композитор.— Я радуюсь этому, ибо для меня очень важно разрешение вопроса: может или не может эта опера сделаться репертуарной, то есть удержаться на сцене?.. Опера, не поставленная на сцене, не имеет никакого смысла.