Событием в музыкальной жизни обычно бывали постановки оперы «Евгений Онегин» в Большом театре Союза ССР. Более двух тысяч раз шла опера на лучшей музыкальной сцене нашей страны. Советские певцы Пантелеймон Норцов, Сергей Мигай, Юрий Мазурок развили традиции Павла Хохлова в партии Онегина. Прекрасно пели Ленского Иван Козловский, Сергей Лемешев, Алексей Масленников. Партию Татьяны великолепно исполняли Антонина Нежданова, Валерия Барсова, Тамара Милаш-кина.
Музыка Чайковского оказала плодотворное воздействие и на композиторов, творивших вместе с ним или пришедших позднее в русскую оперу. Они освоили все лучшее, что было в наследии Глинки, Мусоргского, Римского-Корсакова, Чайковского, и сказали свое слово в искусстве. Одним из них был Сергей Прокофьев, ставший признанным классиком советской оперы.
Глава 9
ОН УМЕЛ СЛУШАТЬ ВРЕМЯ
Я придерживаюсь того убеждения, что композитор, как и поэт, ваятель, живописец, призван служить человеку и народу... Он прежде всего обязан быть гражданином в своем искусстве, воспевать человеческую жизнь и вести человека к светлому будущему.
С. Прокофьев
Однажды, в самом начале 1917 года, морозным воскресным днем на пороге петроградской квартиры, где жила вдова Достоевского, появился высокий молодой человек в теплом пальто с барашковым воротником. Под мышкой он нес большой портфель, набитый нотными листами. Быстрым движением невероятно худой руки он снял шляпу и стремительно согнулся в поклоне. Пожилой женщине показалось, что гость сломался пополам. Когда же он выпрямился, ее поразили яркий румянец на щеках и пунцовые пухлые губы.
Вежливо поздоровавшись, молодой человек представился:
— Сергей Сергеевич Прокофьев, музыкант...
Его живые глаза светились приветливостью. Ясное, открытое, чуть продолговатое лицо располагало к себе с первого взгляда.
Женщина, которой на вид можно было дать лет семьдесят, пригласила гостя в комнаты. С волнением вошел он в кабинет великого писателя, где все оставалось как было в момент смерти Достоевского, более тридцати пяти лет назад. Над массивным диваном висела большая фотография — фрагмент «Сикстинской мадонны» Рафаэля. На стенах — портреты писателя и его сыновей. Приземистый письменный стол у окна, с двумя бронзовыми подсвечниками и серебряным колокольчиком, пачка рукописей.
— Давно жду вашего визита, — начала разговор Достоевская.— Я слышала, вы пишете оперу по роману моего покойного мужа «Игрок»?
— Да, Анна Григорьевна,—подтвердил Прокофьев,—в Мариинском театре уже начались оркестровые репетиции...
— Пишете без разрешения семьи писателя,— резко продолжала старушка, и бледные ее щеки порозовели,— а у нас авторские права...
— Я пришел исправить невольную оплошность... По неопытности я упустил из виду юридическую сторону вопроса. Меня так увлек роман, что мне непременно захотелось написать оперу...
— Собственно, меня волнует не столько вознаграждение — мне уже не много нужно: преклонные годы дают о себе знать... Не возражайте, молодой человек! Я знаю, что говорю... Меня беспокоит то, что заслужило бессмертия,— произведения моего мужа. Вы, должно быть, знаете, Федор Михайлович решительно возражал против переделки его романов в драмы... Если бы он хотел видеть их на сцене, то и написал бы в драматической форме. Всякие инсценировки его возмущали. А тут опера — арии, дуэты, куплеты... И не дай бог, стихи...
— Не беспокойтесь, уважаемая Анна Григорьевна,— заверил композитор,— текст Достоевского настолько бесподобен, что у меня и в мыслях не было присочинять какие-либо стихи. Я считаю, что обычай писать оперы на рифмованный текст является совершенно нелепой условностью. В данном случае проза Достоевского ярче, выпуклее и убедительнее любых стихов. И арий нет. Вся опера написана в декламационном стиле, как некогда писали Даргомыжский и Мусоргский.
— Имейте в виду, маэстро, «Игрок» мне особенно дорог, как память о нашей первой встрече с Федором Михайловичем, когда я совсем молодой девушкой пришла стенографировать под его диктовку. С тех пор мы больше не расставались, до разлуки, предопределенной свыше.
— Я старался оставить сюжет романа без изменений, дорогая Анна Григорьевна,— успокоил композитор.— Он почти точно воспроизведен в либретто. И диалоги сохранены. Пришлось только кое-что сократить. И несколько усилить напряжение действия к финалу. Я привез вам клавир своей оперы, с дарственной надписью, и вы сможете убедиться сами в правоте моих слов...
— Но музыка... О вас так много пишут сейчас в газетах. И нелестно, прежде всего... Называют вас музыкальным варваром и даже — как это? — фут-болистом в музыке...
— Я пишу, как считаю нужным и как требует время... Музыка в наш неспокойный век должна быть энергичной, огненной, солнечной... А критики пусть изощряются в кличках, какие они мне приклеивают... Покажет будущее... Человеческий слух эволюционирует непрерывно. Ведь и Моцарт в свое время писал «какофонию», как говорил его издатель, и Бетховен был «глухим и сумасшедшим стариком», и Вагнер только и знал, что «гремел оркестром до головной боли». А теперь их считают чудом гармонии. И не все критики пишут обо мне плохо. Только те, кто защищает собственную ограниченность в музыке.
— Вы правы,— вздохнула женщина.— Чего только не придумывают критики. И Федора Михайловича пытаются опорочить. Вот полюбуйтесь, статья Страхова. Называет Достоевского развратником! — Голос ее звенит от возмущения.— Подумать только, Достоевский-то... Это был самый добрый, самый нежный, самый чистый и великодушный человек, каких я когда-либо знала...
Анна Григорьевна долго и увлеченно говорила о Достоевском. Всю свою жизнь она посвятила его памяти.
— Каждый, кто работает над изучением жизни или произведений Достоевского,— сказала она,— работает честно, добросовестно, кажется мне родным человеком.
— Поверьте, Анна Григорьевна, в «Игрока» я вложил все силы моей души. Чтобы каждое слово Достоевского было слышно, оркестровку оперы я сделал прозрачной и старался не затруднять певцов излишними оперными условностями... Актер в моей опере не только певец — каждое слово он должен произносить так же великолепно, как и петь.
Достоевская была покорена влюбленностью молодого маэстро в великого писателя. Все недоразумения были выяснены, все быстро уладилось.
Прощаясь с хозяйкой дома, Прокофьев достал из кармана небольшую изящную книжечку в светлом деревянном переплете — альбом автографов — и попросил написать что-нибудь. Достоевская долго отказывалась, но музыкант так горячо упрашивал ее, что пришлось уступить его настояниям.
— Должен предупредить вас, Анна Григорьевна,— сказал Прокофьев, когда она уже взялась за перо,— что альбом этот посвящен исключительно солнцу. И называется он «Что вы думаете о солнце?». Здесь можно писать только о солнце.
Анна Григорьевна нашла свободную страницу и написала четким, уверенным почерком: «Солнце моей жизни — Федор Достоевский. Анна Достоевская».
«Игрок» был первой зрелой оперой Прокофьева, созданной хотя и молодым (ему было 25 лет), но достаточно известным композитором. Его «детские» оперы — «Великан», «На пустынных островах», «Пир во время чумы» — были лишь пробой пера. Оперой «Игрок» Прокофьев заявил о себе как мастер, обладающий своей палитрой музыкальных красок. Опера создавалась в канун Великой Октябрьской революции. Мотивы обличения нравов буржуазного общества, где меркантильный расчет и жажда наживы губят лучшие человеческие чувства, сочетаются в ней со сценами вдохновенно лирическими. Музыка поражает своей динамичностью. Она «по-достоевски» насыщена эмоциями, даже в речитативах.
«Он заставил действующих лиц все время плавать в изумительных речитативах,— вспоминал режиссер Всеволод Мейерхольд,— что совершенно исключает всякое сходство с оперой до сих пор... Это проза. Это продолжение того, что сделал Мусоргский».
Своей необычностью опера «Игрок» отпугнула солистов Мариинского театра, где композитор заключил контракт на постановку. Певцам партии показались невыгодными: не было распевных арий, одни речитативы — да и те написаны с какими-то странными голосовыми интервалами. Как петь все это? Музыка была объявлена «непонятной», «Игрока» сняли с репертуара.