Незабываемое впечатление производит сцена военного совета в Филях. Русские генералы обсуждают вопрос — сдавать Москву врагу, чтобы, заняв лучшие позиции, подготовить контрнаступление, или не сдавать — но потерять армию.
— Заседание в опере! Это же немыслимо! Это хорошо в романе или... в учебнике! — возмущался Прокофьев, когда Самосуд и Покровский, готовя первый спектакль, предложили композитору ввести эту сцену в оперу.
Но автора убедили, и он отлично справился со своей задачей. Скупо, но удивительно точно нарисовал он музыкальными средствами портреты русских полководцев — осторожного Барклая, рассудительного Раевского, лицемерного Бенигсена, горячего Ермолова. Всего восемь тактов поет Ермолов в этой сцене — и перед нами словно высеченный резцом скульптурный портрет!
Столь же выразителен образ полководца Кутузова, переданный широкой распевной мелодией богатырского склада. В большой арии фельдмаршал, размышляя о последствиях своего приказа сдать Москву, с болью в сердце поет о родине. Его ария — вдохновенный гимн белокаменной Москве, матери городов русских, оказавшейся в опасности. Но это — победоносное отступление. Народ поймет его необходимость, выдюжит все —и добудет в боях победу!
Волнует зрителей и сцена смерти Андрея, раненного в Бородинском сражении.
Бедная деревенская изба. В дальнем углу на кровати лежит умирающий князь Андрей. Ночь. На табурете свеча, почти догоревшая. Больной в бреду.
«Все силы его души были деятельнее, яснее чем когда-нибудь, но они действовали вне его воли,— писал Толстой, рассказывая о последних минутах своего героя.— Самые разнообразные мысли и представления одновременно владели им. Иногда мысль его вдруг начинала работать, и с такою силой, ясностью и глубиной, с какою никогда она не была в силах действовать в здоровом состоянии. И вдруг ход мыслей этих оборвался, и князь Андрей услыхал (не зная, в бреду или в действительности он слышит это), услыхал какой-то тихий шепчущий голос, неумолкаемо в такт твердивший: «И пити-пити-пити» и потом «и ти-ти» и опять «и пити-пити-пити» и опять «и ти-ти». Вместе с этим, под звук этой шепчущей музыки, князь Андрей чувствовал, что над лицом его, над самою серединой воздвигалось какое-то странное воздушное здание из тонких иголок и лучинок».
Это «пити-пити» в опере приглушенный хор повторял за сценой. Музыка поистине гениальная! Холодок ужаса пробегал по коже слушателей. Как сказал один критик, зритель словно сквозь фантастическое увеличительное стекло видел пульсацию страдающего человеческого сердца!
В моменты просветления Андрей вспоминает о самом дорогом, что у него было в жизни,— о Наташе. И вдруг, как видение, на пороге появляется ее легкая, воздушная фигурка.
— Если б я остался жив,— еле слышно произносит Андрей,— я благодарил бы бога за свою рану, которая свела меня опять с вами...
В оркестре возникает знакомая по прежним сценам тема любви, слышатся отзвуки знаменитого вальса из второй картины.
Но снова врывается неумолимое «пити-пити» — продолжается бред, и Наташа чувствует, как медленнее, с перебоями, бьется сердце больного. Вместе со звуками «пити-пити» уходит жизнь. Все исчезает в наступившем мраке.
В оркестре — бешеный вой метели. Он врывается в тишину смерти свистом, скрежетом, визгом. Именно такого звучания добивался композитор, создавая симфонический антракт перед картиной «На старой Смоленской дороге».
В кромешной тьме, сквозь метельные вихри еле плетутся призраки людей в лохмотьях. Обмороженные ноги замотаны тряпками, поблекшие мундиры перетянуты женскими платками. Так некогда «великая армия» Наполеона откатывалась от Москвы.
— Неприятель разбит! — торжественно произносит Кутузов, преследующий с русской армией поверженного врага.— Победа! Спасена Россия!
Хор, поддержанный всем оркестром, поет славу. Всеобщим ликованием народа заканчивается опера «Война и мир».
Постановка оперы Прокофьева в Большом театре, по утверждению рецензентов, имела редкий успех. Оперой заинтересовались во многих странах.
В ноябре 1964 года «Войну и мир» в числе пяти лучших спектаклей труппа Большого театра показала на сцене миланского театра «Ла Скала». Итальянские газеты писали, что успех спектакля в столице оперы превзошел все ожидания. Дирижер Геннадий Рождественский, режиссер Борис Покровский и художник Вадим Рындин, отмечали миланские критики, не искали вычурных решений, а стремились быть как можно ближе к исторической реальности. Особенно поразили их античные колонны, являющиеся основой оформления оперы. Строгие и величественные, они создавали торжественную рамку спектаклю, изобразительно соединяя различные картины. Колонны были подвижными. В каждой сцене они оказывались и частью декорации. В прологе колонны закрывали почти все зеркало сцены и смотрелись как монументальный портал, в картине «Отрадное» они были деталью помещичьего дома, а на петербургском балу во время вальса Андрея с Наташей сдвигались и как бы отгораживали молодых людей, забывших обо всем на свете, от чуждого им мира.
Опера «Война и мир» Прокофьева давно уже признана музыкальной классикой, гордостью советской культуры. Она обошла сцены Праги, Брно, Загреба, Лейпцига, Софии, Лондона, Парижа, Осло, Нью-Йорка, Бостона, Сиднея. В конце 1977 года в новой музыкальной редакции дирижера Юрия Темирканова опера была возобновлена в Ленинграде, на сцене Академического театра оперы и балета имени С. М. Кирова. Поставил спектакль вновь Борис Александрович Покровский. Центральное телевидение транслировало его на весь Союз. Летом 1978 года этот спектакль при огромном стечении зрителей был показан на Афинском фестивале, возле колонн Парфенона. Греческие газеты писали о работе ленинградских артистов восторженно. «За единственный вечер,— отмечала газета «Кафи-мераны»,— мы убедительнейшим образом познакомились со всей гаммой приемов зажигательного советского искусства, с тонким, серьезным и правдивым музыкальным изложением, а также с завидно богатой, энергичной и насыщенной духовной жизнью русского народа».
Музыкальная эпопея «Война и мир» достойно завершила путь Прокофьева в музыкальном театре. Путь этот, как у всякого яркого и самобытного таланта, прокладывающего новые трассы в искусстве, был нелегок, но победен.
Сергей Прокофьев был своеобразным и неповторимым художником. Но он творил, опираясь на плечи своих великих предшественников в русской музыке. Богатырский размах его звучаний в исторических операх шел от Бородина; лирическая теплота и задушевность — от Чайковского; умение тонкими штрихами рисовать характеры своих героев, передавать в музыке разговорные интонации — от Мусоргского; любовь к фантастике, к сказке — от Римского-Корсакова.
Оперное творчество Сергея Прокофьева — вершина в советской музыке наших дней. Прислушиваясь к веяниям эпохи, композитор от интуитивного принятия революционных преобразований в начале творческого пути пришел в расцвете своего творчества к сознательному утверждению завоеваний пролетарской революции. Он стал убежденным трубадуром строительства социализма в нашей стране.
«Восторженный певец жизни, солнца и молодости, он дал людям растревоженного, сурового и жестокого XX века ту радость и свет, которых им так часто недостает,— писал композитор Дмитрий Кабалевский.— Мужественный, оптимистический и благородный характер прокофьевской музыки олицетворяет во всем мире идеалы советского искусства, устремленного вперед, в будущее, к светлым коммунистическим идеалам».
Глава 10
МАСТЕР ИЗ КЛАМСИ
Природа богато одарила его разнообразными дарованиями. Но нужен еще большой труд и, главное, большая, щедро открытая людям душа, чтобы стать тем благородным рыцарем музыки, каким является Дмитрий Борисович Кабалевский.
Д. О Петрах.
— Это была первая репетиция с оркестром. Поначалу все шло гладко. Но когда наступила сложная по музыке и режиссерскому решению сцена драки,— все сразу же разъехалось по швам. Участники сцены — солисты и хор — боялись в эту трудную минуту своей актерской жизни потерять из глаз дирижерскую палочку, но боялись также упустить задачу, поставленную перед ними режиссером. И конечно, теряли и то и другое. Музыке грозила опасность превратиться в нестройный хаос, сцене — в столь же нестройную вампуку.