— Оперу надо повернуть к Роллану,—решил композитор,—и вести по линии нарастания света и веселья.
Война изменила все планы. Художник-патриот, Кабалевский стремился помочь своему народу в борьбе с врагом. Он писал военные песни, создал кантату «Родина великая» и хоровую сюиту «Народные мстители». Композитор бывал на фронтах, сочинял песни для гвардейских частей, отличившихся в боях.
— Я склонен утверждать, что если перед нами настоящий художник — художник чуткий, чувствующий и мыслящий, если он ощущает себя сыном своего народа, — говорил Кабалевский,— то такой художник, конечно, не пройдет мимо жизни, и искусство его само станет частью этой жизни.
Композитор всегда находился в гуще событий и на основе жизни создавал произведения, в которых выражал мысли и чувства народа.
Зимой 1942 года Кабалевский задумал оперу о героях Отечественной войны.
— В только что отбитом у немцев селе,— вспоминал композитор,— в хате, где у измученной горем матери и не произнесшей при нас ни одного слова ее дочери-подростка не надо было спрашивать, что перенесли они за два месяца жизни под фашистским владычеством, у меня родился замысел оперы «В огне», перешедший потом в «Семью Тараса».
Герой оперы «В огне», советский аргиллерист, проник в расположение танков противника и вызвал огонь на себя. Он погиб, но его подвиг помог Москве выстоять и победить. Своей душевной чистотой и стойкостью перед врагами он напоминал Кола Брюньона — первого из «непокорных» в творчестве Кабалевского.
В самые тяжелые годы войны композитор не переставал думать о мастере из Кламси. Увертюру и симфонические антракты из «Кола Брюньона» он объединил в сюиту. Ее исполняли оркестры многих стран. Она входила в репертуар великого дирижера и активного антифашиста Артуро Тосканини.
— Увертюра вашего Кабалевского прекрасна! — восторгался маэстро, обращаясь после одного из концертов к советскому послу в США.— Вы послушайте только!
И Тосканини своим хриплым, глухим голосом начал напевать увертюру, дирижируя обеими руками. Сидевшие вокруг стола музыканты стали подпевать ему. И увертюра зазвучала в необычном «вокализном» исполнении под управлением Тосканини.
Лучшие номера оперы звучали в концертах. Баритоны пели застольную Кола про таверну «Лисий хвост», меццо-сопрано — арию Ласочки и балладу о трусливом рыцаре, а хоры — излучающую свет песню девушек — сборщиц винограда.
Но сама опера как бы дремала на столе композитора. Пухлая папка с нотными листами, озаглавленная «Кола Брюньон», время от времени пополнялась набросками, музыкальными мыслями, замечаниями, соображениями. Однако раскрыл он ее по-настоящему спустя более двух десятилетий, когда замысел окончательно вызрел и возник новый творческий порыв. К завершению этого своего «главного сочинения» Кабалевский пришел опытным мастером, создавшим ряд произведений, отмеченных Государственными премиями.
Помогла поездка во Францию, по брюньоновским местам, в 1953 году.
— Эта поездка представляла для меня отнюдь не просто туристский интерес,— говорил музыкант.— Я почувствовал себя композитором, направляющимся в творческую командировку.
Все вокруг напоминало Кабалевскому «родные места», созданные только воображением художника.
— Я в некотором роде бургундец. Я прожил четыре года в Бургундии, не сделав и шага по ее земле. Притом Кола Брюньон был моим спутником и другом. И знаток же он, скажу я вам!
Композитор рассматривал виноградники, столь близкие его сердцу музыканта, побывал в Кламси, родном городе Роллана и Брюньона, заглянул в погребок, носящий имя Брюньона, где его угощали любимой наливкой почетного кламсийца. В маленьких городах Бургундии Кабалевский фотографировал старинные замки, соборы, башни, бойницы, ветхие дома с красными черепичными крышами, городские стены из замшелого камня. Фотографии потом очень и очень пригодились художнику при постановке новой редакции оперы.
— Заезжал я в Брэв, где около церкви, с паперти которой кюре Шамай (одно из действующих лиц оперы) произносил свои безбожные проповеди, белоснежные лилии склоняются над простой мраморной доской — могилой великого французского писателя.
В городке Везле Кабалевский побывал у Марии Павловны Роллан, вдовы автора «Кола Брюньона», русской женщины, ставшей самым близким другом писателя. С волнением музыкант переступил порог кабинета Роллана. Из окна открывался вид на долину. Одна стена была занята книгами и партитурами. В двух шагах от них стояло пианино. На нем Роллан когда-то проигрывал его оперу.
Кабалевский как бы ощутил живое дыхание Бургундии. Прежде он представлял ее только в воображении. Страницы его партитуры обрели плоть и кровь.
«Неистребимый оптимизм Брюньона, вся его философия, пронизанная любовью к жизни, к своему народу, к искусству, весь его жизнерадостный облик сегодня мне еще ближе, чем тридцать лет назад, когда я начал сочинять свою первую оперу»,— утверждал Кабалевский в 1966
году в статье, посвященной 100-летию со дня рождения Ромена Роллана.
22 февраля 1968 года композитор поставил последнюю точку в партитуре «Кола Брюньона».
Многое было изменено в окончательной редакции. Появились другие сцены и люди (в том числе маленькая внучка Глоди). Написан иной финал. Опера кончалась теперь посрамлением герцога и здравицей в честь Кламси, свободного и независимого города. В иную «тональность» был переведен образ Кола. «Тебя всегда спасал твой смех. Ты всегда укрывался им, как плащом в непогоду»,— говорит Жакелина, жена Кола (тоже новый персонаж!). В оперу введены свежие штрихи, оттенки, на первый взгляд незаметные, но сыгравшие роль того «чуть-чуть», что превращает картину подлинного мастера в шедевр.
Кабалевский скромно назвал оперу «второй редакцией», но в сущности это не редакция, а совершенно новая опера. Композитор привнес в партитуру много находок и придал ей единое звучание.
Отзвучала кипучая увертюра к опере, и на просцениуме в луче света мы видим кряжистого, крепкого старика, сидящего за нетесаным столом,— «старый воробей бургундских кровей». Иронически посмеиваясь в бороду, он пододвигает тетрадь и большим гусиным пером записывает в нее все, чему был свидетелем в своей долгой жизни.
— Я должен излиться,— поет Кола.— Правда, язык у меня длинноват, иные услышат, запахнет костром. Ну что ж,— всего бояться, задохнешься от скуки.
Открывается занавес, и мы переносимся лет на тридцать назад, чтобы встретиться с молодым Брюньоном.
Чудесный солнечный день. На горизонте — Кламси, город плавных холмов, увитых виноградниками. Девушки, собирая сочные гроздья, поют свою лучезарную песню:
Через лес густой
вешнею порой,
майским вечерком
ехал я верхом
из Дуэ в Аррас,
Доренло, в Аррас.
Красавица Селина (Ласочка) беззаботно подпевает девушкам. А там, где Селина, обязательно поблизости Кола. Они любят друг друга, но скрывают это даже от самих себя. Встречаясь, они обмениваются колкостями.
— Замолчи, урод! — кричит острая на язычок Ласочка. — Твой рот — широкая печка, прямо пеки пироги!..
— Ты красно-бурая ласка, ты Ласочка, а не Селина,—не остается в долгу Кола.— Женщину и арбуз узнают на вкус!
— Рыжий теленок!
И так постоянно. Но стоило Кола уйти, как она начинает звать его. Свои чувства Селина выражает в изящной ариетте, полной нежности и любви.
Ночь и день, день и ночь
Жду тебя, мой милый...