10 - Окупаемость проекта.
— Я не хочу, чтобы он был моим телохранителем! — категорично заявляю отцу, впиваясь взглядом в его глаза, словно пытаясь прожечь в них дыру. Чувствую себя гладиатором, выходящим на очередную арену. Я готова к последствиям своего очередного бунта, к привычному шторму его праведного гнева. — Найди кого-нибудь другого. Хоть кого, но только не этого… идиота!
Брат Адам в кресле напротив моего отца мгновенно оживляется, его плечи чуть расправляются, а взгляд становится более острым. Он обожает подобные сцены. Адам с детства питал странную любовь к проявлениям жестокости. Он никогда не поднимал на меня руку, не говорил откровенно обидные слов, но я всегда видела, как его глаза сияют странным блеском, когда отец начинал “воспитывать” меня, упиваясь своей властью. Поговаривали, что у Адама и вовсе особые сексуальные предпочтения, такие, о которых лучше не знать. Я всегда старалась избегать этих слухов, чтобы окончательно не травмировать свою и без того потрёпанную психику.
Отец же, привыкший к моим выпадам, лишь устало потирает переносицу.
— Чем же тебе так не угодил Вольт? — его голос звучит на удивление спокойно, слишком спокойно. Притворное участие, от которого меня передёргивает. — Ты вроде бы вчера развлекалась у подружки. Что не так?
Мои пальцы правой руки начинают загибаться, отсчитывая обвинения.
— Твой Вольт, папочка, — я вкладываю максимум презрения в это слово, — редкостный хам и откровенный дебил. Он ужасно выполняет свою работу, если то, что он делает, вообще можно назвать «работой». Отказался дверь мне открыть! Плюс ко всему, он открыто приставал к моей подруге, Ане. Что за позор?! Я не чувствую себя в безопасности рядом с ним. Это, знаешь ли, его прямая обязанность — обеспечивать мою безопасность, а не домогаться моих подруг!
Отец медленно опускает руку от переносицы, его взгляд тяжелеет. В кабинете воцаряется тишина, прерываемая лишь равномерным тиканьем напольных часов семнадцатого века. Он смотрит на меня с непроницаемым выражением, затем, с лёгкой усмешкой, бросает:
— Не к тебе же приставал, Эва. В чём проблема? Твоя подруга не может удержать трусы на месте? Может быть, тебе стоит пересмотреть круг общения?
Я чувствую, как гнев поднимается волной, бьет в виски. Сколько лицемерия в этих словах!
— О, к Вольту часто тёлки клеятся, — внезапно вмешивается Адам, его смешок отвратителен. Он подпирает голову рукой и смотрит на меня с плохо скрытым наслаждением. — Это из-за его волос. Ходят слухи, что он и внизу такой же… белый. На любителя, конечно, но говорят, впечатляет.
Я чувствую, как краснею, хотя сама мысль об Адаме и его слухах о Вольте вызывает у меня тошноту. Его слова летят в меня, как камни.
— Ты приставил ко мне этого… этого Геральда из Ривии! — почти кричу я, игнорируя брата. — Почему именно он, папа? Почему?
Отец медленно откидывается на спинку своего массивного кресла, словно вырезанного из красного дерева, инкрустированного золотом. Кабинет всегда был его цитаделью. Высокие потолки, стены, оббитые тёмными панелями, антикварная мебель, привезённая с аукционов Европы. Среди всего этого великолепия, он, казалось, становился ещё более внушительным, а я ещё более ничтожной. На полке за его спиной стояли бронзовые статуэтки, изображающие львов, готовых к прыжку. Символично.
— Именно он, потому что я ему доверяю. Вольт проверенный человек. — голос отца теперь становится ледяным, таким, от которого у меня всегда мурашки бегут по коже. — Иначе я бы не позволил ему находиться в нашем доме. Он способен справиться с твоми выходками. А ты, Эва, — он подаётся вперёд, его взгляд пронзает меня насквозь. — Перестань вести себя как доступная девка. Ты мой проект. Дорогостоящий. И я не потерплю, чтобы он был испорчен твоими детскими капризами или, что ещё хуже, твоими… сексуальными экспериментами.
В этот момент я чувствую себя не дочерью, а объектом торга, вещью, которую оценивают и перепродают. Вся моя жизнь — это тщательно продуманный проект отца: дорогой университет, лучшие преподаватели, занятия балетом, музыкой, этикетом… Всё, чтобы я была безупречной витриной его успеха.