Затем Вольтер пишет, что «священник одолел фаворитку, и я не получил места, к которому, впрочем, нисколько не стремился» (последнее, скромно выражаясь, не совсем правда. — А. А.). Но интересно заключительное обобщение автора «Мемуаров»: «Я люблю вспоминать об этом эпизоде, показывающем ничтожество тех, кого мы называем великими мира сего, и позволяющем увидеть, какое значение придают они пустякам». Однако это было написано в 1759-м или 1760 году, когда Вольтер был сам себе господином и не зависел от именуемых «великими мира сего» ничтожеств!
Вернемся, однако, в 1745 год. Благодаря маркизе де Помпадур, Ришелье и иным своим доброжелателям при дворе Вольтер наконец удостоился и ранее обещанного звания дежурного дворянина короля, или камергера. Офицером двора он был назначен тогда же, когда и придворным историографом.
Но если вдуматься в самое его благополучие, окажется, что терний было, пожалуй, больше, чем роз.
Аристократы, не слишком сильные в науках и простой грамоте, открыто возмущались, как это наряду с ними сын нотариуса смог стать камергером.
Избрание в Академию расшевелило осиное гнездо старых и новых противников Вольтера. Переиздаются старые пасквили, издаются новые. Измышления, грубости сыплются как из рога изобилия. Изо всех сил стараются его опорочить Пиро, Миро, и, как всегда, среди его врагов есть один главный. Сперва это был Жан Батист Руссо, затем аббат Дефонтен. Когда этот негодяй в 1745-м умер, вакантное место тут же занял, с тем чтобы не отставать от Вольтера до конца его жизни, Фрерон. Теперь мишенью для насмешек становятся придворные успехи Вольтера, его вступление в Академию.
Он, как всегда, обороняется с чрезмерной страстью. Опасно заболев и несколько месяцев лежа в постели, добивается ордера на арест одного из пасквилянтов, Траверсе. Уже одно это настраивает общественное мнение против знаменитого писателя, который должен был бы быть выше тех, кто его травит. А тут еще он, пожалев старого отца своего противника, уничтожает ордер… Вместо того чтобы оценить по заслугам великодушие Вольтера, этот поступок осуждают еще больше.
Мало того, все его неумеренные восхваления короля не могут растопить ледяной холодности Людовика XV. До поры до времени тот терпит своего нового придворного, но даже не дает себе труда скрывать отвращение, которое по-прежнему к нему питает, не удостаивает его и разговора.
После представления «Храма славы» на придворной сцене Вольтер намеренно громко спросил у Ришелье, доволен ли Троян. Вопрос явно предназначался для ушей «Трояна», он стоял рядом, но тот молча отвернулся от поэта.
Короля нетрудно понять. Равнодушный к литературе и театру, мог ли находить он удовольствие в обществе Вольтера? Первый дворянин Франции, он не мог даже та самую далекую дистанцию допустить до себя сына Аруэ. И вряд ли верил в его искреннюю преданность короне: слишком много прегрешений было в недавнем прошлом этого вольнодумца и безбожника.
Тем более холодна была к Вольтеру благочестивая королева. К тому же он возвысился благодаря маркизе де Помпадур. А как ни узаконены были в те времена фаворитки короля, Марии Лещинской трудно было не ревновать мужа к такой могущественной сопернице. Королева и стала главным противником пребывания Вольтера при дворе и все искала предлога, чтобы его оттуда удалить, хотя в свое время сама ему покровительствовала.
Предлог нашелся, правда, позже, уже в 1748-м. Вольтер посвятил своей покровительнице неосторожный мадригал, где сравнивал завоевание королем Фландрии с завоеванием его собственной августейшей особы маркизой де Помпадур. Разумеется, сравнение понравилось фаворитке, но вызвало такие толки при дворе королевы, что верная Эмилия поспешно увезла друга сперва в Сире, а затем в Люневиль, к отцу виновницы его бегства, тестю короля.
Больше Вольтер ко двору Людовика XV никогда не возвращался.
Но это было потом, а уже сейчас, в 1746-м и особенно в 1747-м, положение его становилось все более тяжелым и двусмысленным.
Маркиза де Помпадур тоже не была такой уже надежной опорой. По-прежнему обращаясь с Вольтером приветливо, она вовсе не желает признавать его единственным поэтом и драматургом, достойным ее покровительства, легко попадает под влияние враждебных ему литераторов и открыто поддерживает Кребийона, который снова вошел в моду. К тому же маркиза обидчива, боится каждого намека на свое буржуазное происхождение и, так как Вольтер тоже выходец из третьего сословия, опасается, как бы чрезмерное расположение к нему ей не повредило.
А что уж говорить о неприязни и зависти придворных?!
ГЛАВА 6
БЕЗДЕЛКИ ОКАЗЫВАЮТСЯ
САМЫМ СЕРЬЕЗНЫМ
Принято считать годы, проведенные Вольтером при французском дворе, бесплодными. «Принцесса Наваррская», оды королю, мадригалы маркизе де Помпадур, балы, парады, приемы — какая растрата времени и таланта!
Но для писателя ничто не проходит напрасно. Вольтер не написал бы «Задига» и всего первого цикла философских повестей, сказок, притч, если бы не жил при дворе и не вынужден был его покинуть.
И снова мелкое происшествие вызвало большое событие. Поспешный переезд в Фонтенбло принес Вольтеру новые огорчения и повлек за собой новое бегство. Расстояние между двумя королевскими резиденциями в прямом и переносном смысле слова было слишком маленьким. Придворные нравы и пагубная страсть маркизы дю Шатле остались теми же. И здесь Вольтер скучал и негодовал, стоя за стулом мадам дю Шатле, когда она ставила огромные куши.
Однажды за карточным столом королевы маркиза проиграла 80 тысяч ливров. Вольтер заметил, что ее партнеры передергивали. Не смог сдержаться и по-английски сказал Эмилии: она играет с мошенниками. Допустил двойную ошибку. Забыл, что перед ним не слуги, а люди, владеющие английским языком… И жульничать в игре при дворе дозволялось, говорить об этом — ни в коем случае.
Маркизу его неосмотрительное замечание напугало. Сделав вид, что ничего не слышала, она под каким-то предлогом тут же вышла и велела немедленно заложить карету.
И вот уже Вольтер и Эмилия сломя голову мчатся из Фонтенбло, убегая от опасности в Со, в замок своей семидесятилетней приятельницы, герцогини дю Мен.
Эмилия тут же уезжает, и никто не видит, как верный слуга герцогини по боковой лестнице провожает Вольтера в потайную маленькую каморку, где даже днем; не раздвигаются жалюзи. Там в полном одиночестве затворник проводит семь недель. Лишь вечерами, под покровом полной темноты, он спускается в спальню владелицы замка. Она уже не покидает постели. Сюда же подают ужин на две персоны.
За едой они сперва болтают о том, о сем и потом неизменно засиживаются допоздна. Герцогиня блистательно остроумна и обладает превосходной памятью. Будучи внучкой принца де Конти, вдовой известного нам герцога Менского, имевшей большое влияние на мужа, рассказывает Вольтеру столько подробностей былых придворных нравов, что они послужат бесценным вкладом для «Века Людовика XIV». Для книги «Век Людовика XV» у автора накопилось немало личных впечатлений. Это тоже можно счесть возмещением за словно бы напрасно проведенные в королевских резиденциях годы.
Вольтер, в свою очередь, развлекает герцогиню. Читает ей то, что успел сочинить за истекший день, — при тусклом свете свечей, но зато с небывалым еще блеском таланта. Старая дама неизменно приходит в восторг. Но и мы, потомки, должны быть благодарны баснословному проигрышу маркизы дю Шатле, аристократическим правилам поведения за карточным столом и тому, что последовало за неосторожным замечанием Вольтера.