— А… Что у тебя тут? — спросила Кара, вскочив со стула и двинувшись к Вирену.
Он сидел на диване в углу, придвинул к себе стеклянный журнальный столик, на котором художественно раскинулись учебники, тетрадки, россыпь ручек и заготовки для шпаргалок. Вирен же сердито рассматривал исписанные страшноватыми формулами клетчатые листы, лежа на мягкой кожаной спинке.
— Не, малой, я в этом ничего не понимаю, — заключила Кара, полистав тетрадь. — В мое время за умение считать чуть ли не сжигали.
— Ты ж в Раю росла, — напомнил Вирен.
— Да, а там учили сражаться, а не решать сложные задачи. Я ведь сразу в военную гимназию пошла. А то немногое, что успели вбить в мою бедную голову, я за столько веков подрастеряла.
Они посидели рядом — Вирен вздохнул, привалился к плечу Кары, уютно прижавшись и засопев. Подумалось, сейчас его сморит окончательно, но Вирен все-таки требовательно подергал ее за рукав и скосил глаза.
— Так что? — спросил он.
— Зачем тебе приспичило?
— У Влада скоро день рождения! — радостно улыбнулся мальчишка. — Мне Ян сказал, у людей праздник такой, они его каждый год… — Увидев, как Кара нетерпеливо помотала головой, Вирен понял, что она и так знает про людские традиции, но ни капельки не расстроился и зачастил еще оживленнее: — Он всегда грустит перед днем рождения, отмечать не любит, а я решил ему альбом подарить! С картинками…
— Фотографиями? — предположила Кара, вспомнив, как недавно маги пересобрали человеческий фотоаппарат, чтобы он работал в пронизанном сложной магией Аду, и как она сама пыталась сладить с неудобным полароидом, фотографируя троицу из Влада, Яна и сияющего Вирена…
— Да, точно! — согласился Вирен. — День рождения — это здорово! — протянул он. — День, в который тебя все любят.
— Мы же его круглый год любим, — растроганно улыбаясь, напомнила Кара.
— Вот! — кивнул Вирен. — И вот под нашими фотографиями напишу — за что! Чтобы Влад открывал, и ему было приятно… И чтобы он никогда не забывал.
Фотографии — пойманный момент, украденный у вечности. Жаль, что раньше такого не придумали: Кара хотела бы сохранить у себя лица многих потерянных товарищей, навсегда ушедших друзей. Чтобы всегда они были рядом… Вздохнув, Кара кивнула сама себе, радуясь выдумке Вирена и умиляясь его заботе. Вряд ли он, правда, задумывался, как хрупки их жизни, ежедневно рискующих, готовых всегда кинуться в бой, но ей приятно было, что мальчишка так захотел порадовать Влада.
— Сам придумал? — заговорщически спросила Кара.
— С Белкой, — пробурчал Вирен. — Это коллективная идея.
С улыбкой Кара за ним наблюдала, за нескладным демоненком, угловатым, долговязым. Вроде бы ничего необычного, таким она видела его каждый день с тех пор, как Гвардия пригрела спасенного сироту. А теперь замечала, как Вирен тоже вытянулся немного, рожки подросли; может быть, и зря демоны не отмечали дней рождений. А еще она рада была видеть, как он привык к ним, как влился в семью…
— Пиши давай, — скомандовала Кара, и Вирен радостно кинулся к столику, схватил тетрадь для черновиков и ручку за какую-то секунду, что она невольно поразилась такой проворности. — Значит, люблю его за то, что Влад честный человек, верный. Люблю, когда он добивается справедливости любой ценой… Что от затей своих безумных не отступает, пока не выполнит — он-то всегда до цели дойдет. И люблю за то, как он бережет своих родных.
Стоило ей замолчать, позади послышались шаги.
— О чем секретничаете? — с любопытством спросил Влад, аккуратно прикрывая за собой дверь. Кара и не заметила, как он зашел, потому инстинктивно напряглась, приготовилась кинуться — защищать ребенка, но узнала его и разулыбалась.
С ликующим вскриком Вирен слетел с дивана, запрыгал вокруг Влада, носился там, смеша его, — редко когда Кара видела Влада таким счастливым и беззаботным, как в тот момент, когда он пытался отловить непоседливого демоненка.
— О! Ты Кару за что любишь? — назойливо спросил Вирен, будто желая что-то проверить.
— За то, что сидит с тобой, чучелом, пока мы на работе, — фыркнул Влад, но наткнувшись на что-то серьезное и взрослое в его глазищах, смутился, пожал плечами, и Кара чуточку мстительно предвещала, что Влад тоже замрет, но он неожиданно бодро и открыто заявил: — За то, что она всегда рядом, готова откликнуться и поддержать каждую мою затею. И что ради меня и любого из нас — тебя тоже, мелочь! — она пойдет на все, нарушит любые приказы. А зачем тебе?
— Нет, просто так, — беззаботно улыбнулся Вирен и тут же умело отвлек Влада: — У Кары так классно! Она мне дала ножи покидать…
— А Ян не дает, — растерялся Влад; он — как и любой в Гвардии — совсем не умел быть хорошим родителем, но из кожи вон лез и старался все делать правильно. Проворчал шутливо: — Смотри, научишь плохому.
Влад Войцек в роли родителя — самое беспомощное и поразительное, что Кара видела в своей гребаной жизни, и за что еще его было любить, как не за это?..
Он подошел, быстро обнял Кару, похлопал по спине; пах кожей куртки и питерским дождем. Она улыбнулась, пряча лицо у него на плече, подмигнула Вирену, что стоял за Владом, изловчилась ему большой палец показать, и ребенок радостно просиял, сдерживая хихиканье.
========== ломоть лета ==========
Комментарий к ломоть лета
пост постбуря (которая Alia tempora), Корак в гостях, лето!
все пошло с этой картинки: https://sun9-33.userapi.com/c855024/v855024529/f6155/2Iir5YLoi-s.jpg
Исход этого лета они встречают в Петербурге, куда забиваются тихонько, ускользают из вида и Ада, и Земли, строят свой рай в шалаше; новый Эдем распахивает двери — дверь. Обычную такую дверь с мягкой кожаной обивкой, потертой по краям, на ней еще вделан номер квартиры, который им нисколько не важен (дому номера не требуются, у него нет места, нет времени), замки старые и разболтанные. Под ногами валяется пыльный коврик, на стене — несколько забористо скалящихся чернобуквенных фраз, которые они ревностно охраняют от широко лижущих кистей ремонтников.
В парадной кислотно несет краской. Дом давно просит ремонта, еще немного — и станет разваливаться. Пока Влад не найдет в песьей миске куски штукатурки, он ни за что не признается, что на его глазах умирает старый петербургский дом с высоченными потолками и образцовой бесполезной печкой в углу гостиной. Втихую Ян подкидывает подъездной денег на ремонт (широкая тетка с явно нелюдскими корнями оторопело подсчитывает бумажки). Они спасают свой дом как могут: действиями и мыслями.
Так вот, дом оживает с ними, когда в инквизиторской квартире набивается куча разноперого народа, когда они двигаются и галдят. Стараются урвать последние крохи летнего тепла, праздно шатаются по улицам, смеются, проталкиваются сквозь прохожих и толпы азиатских туристов. Многие думают, что они пьяны, но пьяными гулять по улицам их не пустили бы ни Ян, ни Ишим.
Приходит Корак, является из сгустившихся теней. Его не нужно звать, но все они потом признаются, что приманивали мыслями. Потихоньку подкармливали обещаниями последнего тепла тихих укромных дворов.
Гоголь придумал Петербург, Достоевский — Невский проспект, на котором их однажды, быть может, и похоронят, как в старой, приятно журчащей песне. Они придумывают Петербург уютный, бытовой — такой, какой он только на срезе, на тоненьком изломе лета. Петербург, надышавшийся жаром и пылью и медленно отпускающий себя, золотистый, насыщенный, лучистый. Шуршащий в теряющих зелень кленовых листах.
Они собираются снова в один прекрасный солнечный день (впереди таких мало, хочется спрятать, сохранить вино из солнца — Вирен щелкает старомодным полароидом). Сидят на кухне, крутят старый, но не издыхающий русский рок на поскрипывающем приемнике. Кто курит, выдыхая в форточку; другие говорят и спорят. Ян мурлычет в тон музыке, жмурится, довольно подставляет лицо под поглаживание золотых лучей, а Влад рядом с ним лениво наблюдает, почесывает между ушей мирного сытого Джека, и запоминает он отнюдь не вечер, а черты, которые видит ежедневно. Ишим возится в шкафчике, достает рассыпной чай, принюхивается — по кухоньке расплывается сладкий восточный аромат, дуновение из сказок великой Шахразад. Вирен с упоением давится русской классикой, забившись в угол, Белка в другой комнате поливает взвод инквизиторских кактусов, а Сашка негромко спорит с кем-то по телефону в коридоре. Кара же сидит ближе всего к двери, некультурно развалясь, откинувшись. Она любит таскать ношеные вещи, потому кутается в чужую рубашку (Яна она или Влада — не понять). По-кошачьи охотится за кисточкой хвоста Ишим. Солнце заходит…