— А. яслей у вас нет в селе? — наивно спрашивает Аня.
— Яких таких яслей?
Однажды в центре села иду мимо маленькой хатки и вижу, как на току у навеса молотят цепами. Молотит беременная женщина. Захожу во двор:
— Здравствуйте!
— День добрый!
— Дайте мени ваш цип, будьте ласковы, — прошу я у молодицы.
Нерешительно и смущенно она отдает цеп. Подлаживаясь в такт, начинаю молотить. Молотим коноплю втроем: босой мужчина, пожилая женщина, тоже босая, и я.
Дети, шедшие за мной по улице, стоят у плетня и громко перешептываются:
— Молотит!
Так проходит в молчании несколько минут. Старик в белой рубашке ниже колен выходит из дому:
— Пан доктор, зайдите, отдохните, погуляйте з нами.
Вхожу в хату. Женщины суетятся, накрывают на стол.
Бегут к соседям за самогонкой, за посудой.
Низкая, темная хата с земляным полом. Большая русская печь с выступом для лучины. На гвоздике висит засаленная шерстяная шляпа с широкими полями — брыль. Босая старуха стоит около стола. Голова ее трясется. Но и бабушка хочет помогать принимать гостя. Темной, иссохшей рукой подвигает она ко мне тарелки, кланяется, приглашает:
— Кушайте, будьте ласковы!
Выпиваем со стариком и молодым человеком по чашке самогонки, закусываем квашеной капустой. Несут пирог, кашу с молоком.
— Извиняйте, пожалуйста, нет у нас других ложек.
— У моих родителей тоже были только деревянные ложки…
Спрашиваю молодого человека:
— Це ваша жинка?
— Эге!..
— Не надо, щоб она молотила. В ее состоянии то дуже вредно. При советской власти у нас женщины получают отдых от тяжелой работы и до родов и после родов.
— То в городах, — говорит старик, сидящий на почетном месте под иконой.
— Нет, теперь и в колхозных деревнях так же.
— У нас в семье того не может быть, — возражает старик. — Партизаны дали на нашу семью двенадцать моргов панськой земли, тут неподалеку за Стоходом, где бились позавчера, где клуня горела. А мужчина у нас на всю семью один — сын мой Гринько. Кто ж буде робыть, як не женщины? Я вже старый, ходить и то ледве-ледве можу.
Выпив с нами чарку, раскрасневшись и осмелев, молодица спрашивает меня:
— А у вас кто молотит, когда жинки болеют?..
— У нас теперь в колхозах цепами не молотят.
— А чем?
— Комбайнами… Молотилками…
— А це шо таке?
Объясняю, что такое комбайн, и спрашиваю молодицу:
— Как вас зовут?
Она смеется:
— Татьяна.
У нее милое круглое лицо. Волосы зачесаны на прямой пробор, белый платочек повязан «домиком», защипнут острым уголком над пробором.
— Дытына буде перва у вас?
— Перва.
— Як хочете назвать?
— Як буде дочка, — назовем Ольгой. А сын, — ще не знаем як. Приходите к нам на крестины.
— Добре, добре, обязательно прийду. Буду вашим кумом. Як то поется? — вспоминаю я слышанную в молодости полузабытую песню:
Старик, размахивая рукой, подхватывает:
На другой день посылаю Аню проведать Татьяну. Аня рассказывает, вернувшись:
— Чувствует себя хорошо.
— Молотит?
— Нет. сегодня не заставляли.
Еще через день снова посылаю Аню проведать «куму». Аня возвращается быстро:
— Начались предродовые схватки.
Захватываем с собой все необходимое, идем принимать роды. Таня рожает трудно. В полночь принимаем девочку.
— Ольга появилась на свет!..
Рассказываю роженице, как кормить ребенка, как ухаживать за грудью. Утром Нюра идет к Татьяне, относит ей йод, марганец, бинты. После приема больных спешу к «куме».
Темно, неприглядно в хате. Курица ходит по земляному полу. Лики святых мрачно глядят с иконостаса. Тараканы шуршат по стенам. На низких дощатых нарах, на куче тряпья лежит Таня, качает за веревку люльку, подвешенную к потолку, и напевает: «Ходыть хлоп за рикой…»
— Таня, не надо трясти колыску. Так дитя закачивается и буде хворить.
Она послушно перестает качать люльку, берет дочь, прижимает ее к груди.
Босая старуха стоит около нас с трясущейся головой:
— Так-так! Так-так!
Непонятно — осуждает она меня или соглашается со мной. Скорее всего, плохо слышит и не совсем ясно понимает, о чем мы говорим.