Царевичу свет был совершенно безразличен. Благодаря перку кошачьего зрения он прекрасно видел в темноте.
Под скрип колес дрезины, они выехали из полной темноты тесных подземных ходов в тускло освещенную каверну. Тележка подпрыгнула на заросших плющом путях и покатилась по узкому мостику над бездной. Внизу, в зеленоватой дымке на шпилях храмов горели зловещие огни.
Грише стало не по себе. В этой исполинской, туманной пещере он отчего-то почувствовал себя каким-то беспомощным и одиноким. Тоска и сожаление волнами начали накатывать на Испытателя. Ему очень не хотелось испытывать тоску и сожаление, но навязчивые мысли плотно вгрызлись в мозг. Гриша оглянулся на своего спутника: Филипп уставился куда-то вверх, и тихо, но свирепо что-то бормотал: скорее всего, не самые цензурные слова. Что же он там такого интересного видит?
— Игровые подземелья нагоняют на меня жуть, — сказал Гриша, чтобы начать хоть какую-то беседу. Молчание и ровный гул каверны начинали потихоньку сводить его с ума. — До этого момента я побывал лишь в одном данже, и это второй. А вот ты, наверное, часто в них ходишь. Всей толпой отправляетесь.
Филипп зашипел на него как змей, стиснув зубы, и мотая руками.
— Скучно с тобой, — отмахнулся Испытатель. — Даже не поговоришь.
Неожиданно царевич подполз к Грише, склонив голову, будто бежал по окопу посреди боя.
— Эта ржавая посудина и так издает достаточно шума. Нас могут заметить в любой момент, даже если ты не будешь чесать языком. — Филипп злился, и выделял интонацией каждое слово. В такие моменты, он разговаривал как очень сердитый робот. Сердитый, избалованный робот, увешанный золотом.
— Ты о чем вообще? — Гриша отшатнулся от него.
— Мыши! — шикнул царевич, вжимаясь в пол дрезины.
— Мыши?
— Летучие, болван! Сотни, может даже тысячи. Ими усыпан весь треклятый потолок.
Грише вспомнились слухе об одном волшебнике, орудовавшим в районе «места, которое должно было стать Читой». Мерзавец заколдовал целую стаю летучих мышей. Даже когда наемники разрубили его на части, мыши стали передавать, друг другу кровь и стая заменила ему тело. Поверить в такое было сложно. А вот с зараженными альфа-бешенством, после укуса мутировавших мышей он едва не столкнулся. Ужасный был день.
Впрочем, таких болезней в Параболе быть не должно, так что, о чем волноваться?
— Понятно, — хмыкнул Испытатель. — Ты же у нас аристократ. Мышек боишься.
Филипп вцепился в отвороты его куртки и резко притянул к себе. — В отличие от тебя, баран безглазый, я их вижу. Там каждая, почти так же сильна как я. У тебя даже не хватило смелости бросить мне вызов честно, думаешь, справишься с сотней таких, на их территории?
Гриша представил себе сотню летающих Филлипов, кружащих над Оссорой. Ему поплохело.
— Уж кто бы про смелость говорил, с раненными и гражданскими воевать, — буркнул Гриша, глядя пряма в глаза оппоненту.
Кто-то противно пискнул, прямо у них над головами, после чего, на пол дрезины упала тяжелая, дымящаяся капля. Железо под ней сразу же почернело.
— Это что, кислотные слюни? — удивился Гриша.
— Доволен? Теперь они знают, что мы здесь!
В пятно света, излучаемого конструктами, влетела массивная черная туша. Тяжело хлопая крыльями, она скрылась в мерцающем тумане.
Пещерный вампир — 22 уровень — Зверь/Тьма
Наверху, все громче слышался недовольный писк.
— Двадцать пятый. — Гриша попытался присмотреться к потолку, где по словам Филиппа обитала целая стая но так ничего и не увидел. — Как думаешь, с двадцать четвертого, можно несколько штук критическим уроном убить?
Царевич уже собирался запаниковать. С его стороны, казалось, что Испытатель совсем поехал. — Сдурел? Ну убьешь ты двух. Ну трех! Остальные пятьсот раскатают нас в блин!
— Да брось, это же дикие животные. Скорее всего, они боятся нас больше, чем мы их, — гордо сказал Гриша. — Смотри, и учись. А еще, на двадцать пятом уровне должны какую-нибудь хорошую плюшку дать.
Гриша создал еще несколько воробьев, и направил их прямо вверх.
Конструкты добрались до свода пещеры, и вспыхнули там маленькими точками. Весь свод завизжал, и огромной тенью начал опускаться вниз.
Филипп закатил глаза. — Ты просто самоубийственно тупой.