Мы спускались вниз, во тьму, и я чувствовал, как дрожала под боком ничего не понимающая принцесса. Мы спускались, а в груди щемило противное предчувствие чего-то нехорошего. Предчувствие чего-то неизбежного, однако я пока еще не понимал чего.
- Уже скоро, - пробормотал Эрик, крутя что-то в своих заскорузлых пальцах.
- Я не отдам, - вдруг прошептал я, удивляясь собственным словам.
- Чего?
- Я не отдам империи Ильфионну.
- Ха! Как будто тебя кто-то спрашивает!
- Я отказываюсь от сделки. - Упрямо повторил я, сглатывая ставшей тягучей слизью слюну.
- Коней на переправе не меняют, и девку захапают сразу, как только мы выйдем из подземных катакомб.
- Так ты здесь для этого?
- Ну естественно, чтобы один особенно чванливый дуралей вдруг не передумал!
- Лидия знает? Знает? Это ведь она тебя пихала ко мне!
Но Свиное рыло лишь презрительно фыркнул. Встал, намереваясь пройтись до конца коридора и обратно, давя зазевавшихся крыс.
- Малявке не позавидуешь. А вот у нас с тобой скоро карманы будут просто ломиться от золота, а, дружище?
- Ты мне не друг, - хрипло бросил я, тяжело дыша от волнения.
Ублюдок довольно заржал.
- Что ты сделал? Что ты сделал?!
Свиное рыло подскочил ко мне, коротким ударом опрокинув на землю. Пол, холодный, сырой пол.
- Ублюдок, мать твою!
Удар, снова удар. Ильфионна молчит. И плачет. Рыдает, закрыв лицо руками. Плач ее, такой бессловесный, такой неощутимый, колокольным набатом звучит в моей голове. Отдается во всем теле, причиняя больше физической боли, чем ярость Негодяя.
- Ложись, - сказал я ей, - раздевайся. - И она выполнила. Беспрекословно. Словно раз и навсегда забыла о своем вздорном характере, словно спорить и несоглашаться не было для нее любимым занятием. Ее глаза предательски блеснули - и больше ничего. Ни единой фразы, слова... писка.
Эрик появился внезапно, будто что-то почувствовал, собачье отродье. Почувствовал все те свои шкуры, что с него живьем спустят за мое самовольство. Почувствовал кипящее масло, крючья, дыбы, "писантские" иглы. И ему стало страшно. Отмороженному боевику вдруг стало до онемения в конечностях страшно.
- Мразь! Мразь! - Пинал он меня, целя в голову, в лицо. Пинал отчаянно, понимая, что холодные пальцы смерти уже коснулись его загривка, медленно, с наслаждением спускаясь вдоль по позвоночнику.
Остановился он лишь раз, выдохнувшись и поскользнувшись в луже натекшей ему под ноги крови. Упал на меня, отпинывая прочь, глянул в сторону, на прекратившую рыдать, но зажатую, дрожащую в углу Ильфионну. Девочку, обнявшую свои извазившиеся в грязи коленки и глядящую в никуда отрешенным, совершенно ничего не выражающим взглядом. Хватило одного короткого взгляда в ее сторону, чтобы Свиное рыло в самом искреннем отчаянии завыл. Его крик, эхом погибающего от несправедливости судьбы, повис тяжелым покрывалом под сводами, поглотившим своды подземных катакомб.
- Я собственноручно выковыряю твоего ублюдка из нее, - прорычал он, поднимаясь.
Я не знаю, что он имел в виду и что собирался делать. Что собирался сделать с ней, с моей Ильфионной, и уже никогда не узнаю. А жаль... Может, стоило дать ему волю - дать исполнить то, что он задумал... Наверняка нужно было. И тогда бы я не жалел. Тогда бы на меня не лег тот груз, что я несу в себе и по сей день.
Не легло бы это бремя. Я бы не знал ее этого взгляда.
Пронзительный крик. Девчачий. Ее крик. Нестерпимая боль. И кровавая пелена.
Нужно было дать ему закончить задуманное.
Она рядом, со мною, прямо под боком. Так близко... Свиное рыло валяется в лужах нечистот, кривясь вертикальным шрамом на уродливых губах. Разбитый, окровавленный, с расколотым черепом. Мертвый. Он так и не сумел до нее добраться, обнажил лишь свое оружие. Кистень, сейчас зацепленный вокруг тонкой шеи моей девочки. Я толкаю ее, толкаю плечом, упираясь в спину, между лопаток. И тяну. Что есть мочи тяну на себя цепь, слыша... чувствуя, как хрустят ее позвонки, как утекает из нее жизнь.
И ее взгляд. Незабываемый взгляд. Невозможно... невозможно забыть. Взгляд... Кроткий, всепонимающий и всепрощающий. Взгляд, неизменно стоящий у меня перед глазами, стоит их лишь ненароком прикрыть. Ни боли, ни обиды, ни ужаса - ничего. Лишь всепоглящающее, невозможное для живого существа смирение...
Как же я пытался его забыть. Видят Создатели, я не хотел жить, только бы не видеть больше ее глаз, не вспоминать ее робко улыбающегося лица, словно несмело шепчущего прямо на ухо: "это ничего, ничего, просто так нужно, иначе никак - я все понимаю".
Девочка, моя девочка...
- Я любил ее! Любил!
- И именно поэтому ты жестоко трахнул собственную дочь. - С премерзкой ухмылкой Ублюдка отвечало мне лицо Номада.
- Я не мог иначе, я хотел ее спасти...
- Да, ты один - такой великий и благородный. Герой, изнасиловавший глупую принцеску.
- Ее везли на заклание! Империи нужно было лишь ее чрево! Ты же знаешь это, Номад! Должен знать!
- Знаю, - грустно кивал мой товарищ.
- Какая самоотверженность, - противным каркающим голосом скрипел Свиное рыло.
- Я любил ее! Да, любил всем сердцем! Не то, что этот старый мерин, подохший как собака на очередной охоте, в объятиях очередной фаворитки!
- Однако он не трахал дочь. Ха-ха! Ты-ы, именно ты обрюхатил собственную дочь!
- Я сделал глупость, я... пытался ее спасти.
- Таким образом?
- Да! Именно таким! Я надеялся, что тогда-то интерес империи к ней пропадет! Совсем! Но я не знал, какие силы стоят за этим! Не знал, что императору кто-то шепчет на ухо! Не знал, насколько она важна для империи.
- И потом убил. Собственную дочь.
Я застонал, бессильно обхватив голову руками. Упал на колени, ткнувшись в пол лбом.
- Я не мог позволить империи схватить ее, просто не мог... Я совершил ужасное деяние, кощунственное, но гораздо более милосердное, чем то, что ее ждало в столице.
- Ее ждали почести, почет и уважение наложницы императора!
- Ее ждал насильственный выкидыш, вынужденный бастард императора, долгие пытки и распятие на главное площади столицы... С лучшими зрительскими местами из самого дворца... В назидание силы и славы Железной империи...
- Вздор!
- Прямо такой же вздор, как оживленный двойник Лидии, одурманенный для показательной казни...
- Как будто ты знал об этом тогда!
- Я не знал, просто не мог знать, - твердил я ссохшимся доскам. - Однако что-то почувствовал.
-Зачем, Номад?
- Что?
- Зачем ты сделал это со мною? Зачем вернул в памяти все то, что я так пытался забыть? То, что меня убивает?
- Так было нужно, Марек, так было нужно.
- Опять твои игры? Опять ты вздумал делать мною ход?
- Нет и еще раз нет. Однако я чувствую в себе вину, что мне пришлось сыграть тобою втемную, потому как объясни я все тебе, ты бы ни за что не согласился. Как ты уже догадался, мне пришлось выдумать ту историю, чтобы вытащить тебя из того омута, где тебя невозможно было найти. Пришлось припомнить безумного императора, хотя здесь, по правде говоря, я больше говорил правду, нежели лгал. Да, мне стыдно за то, что я, считая тебя другом, использовал тебя, а это же... считай моим искуплением.
- Думаешь, я стану считать себя твоим должником? После всего случившегося?
- Не думаю. И если уж считать чьим-то, то точно не моим, а Авроры. И если ты все же почувствуешь себя лучше, если больше не захочешь уходить за грань, отрекаясь от этого мира, то ты знаешь кого за это поблагодарить. Она, выслушав мою ей исповедь, сама вызвалась тебе помочь.
- Ее действительно так зовут?
- Да. Аврора.
- Я запомню это имя. Когда-нибудь, возможно, если мне действительно станет лучше, я ее поблагодарю.