— Нет, Жозе! Я не целуюсь с мужчинами, хотя всегда рада старому другу.
— Вы стали больно суровы! — сказал Жозеф с насмешкой и злостью.
— Я что-то не помню, Жозе, — отвечала она, — чтобы хоть когда-нибудь обошлась с тобою сурово. Ты никогда не доводил себя до того, никогда не позволял себе никаких вольностей, и потому мне не для чего было защищаться от твоих нежностей. С какой же стати теперь ты требуешь от меня того, чего прежде между нами никогда не бывало?
— Господи Боже мой! Стоит ли столько толковать и ломаться из-за какого-нибудь поцелуя! — сказал Жозеф, все более и более разгорячаясь. — Если я не просил у вас того, что вы другим так щедро раздавали, так это потому, что я был дурак, ребенок. Теперь я стал умнее и смелее, и надеюсь, что вы станете обходиться со мной поласковее.
— Господи, что с ним сделалось? — сказала Брюлета, подвигаясь ко мне в изумлении и испуге. — Он ли это, или кто-нибудь другой, похожий на него? Сначала мне показалось было, что это наш Жозе, но теперь вижу, что ошиблась: наш Жозе совсем не так говорит, не так смотрит, не так чувствует.
— Да чем же я оскорбил вас, Брюлета? — спросил Жозеф, утихая при воспоминании о прошедшем и начиная раскаиваться в своих словах. — Тем разве, что стал смелее, что теперь у меня достанет духу сказать вам, что для меня вы лучше всех на свете, и что мне всегда хотелось приобрести ваше доброе расположение? Тут, кажется, нет ничего обидного, тем более что я, может быть, нисколько не хуже тех людей, которых вы подле себя терпите.
При этих последних словах в нем снова пробудилась досада. Он посмотрел мне прямо в лицо с видом человека, который ищет, на ком бы выместить свою досаду. От души желая, чтоб этот первый пыл попал на меня, я сказал ему:
— Брюлета говорит правду, Жозеф, ты совершенно изменился. Да что же тут удивительного? Мы знаем, как расстаемся, а как свидимся — знает один Господь. Не удивляйся же, если и во мне окажется какая-нибудь перемена. Я всегда обходился с тобой кротко и терпеливо, выручал из беды и утешал в скуке. Теперь уже не то: ты стал еще несправедливее, чем прежде, а я сделался гораздо щекотливее и нахожу, что тебе вовсе не следует при мне упрекать мою двоюродную сестру в том, что она целуется со всяким и позволяет всем за собой ухаживать.
Жозеф взглянул на меня с величайшим презрением и злобно оскалил зубы. Потом, скрестив руки и осматривая меня с ног до головы, сказал:
— А, вот что! Так это ты, голубчик?.. Я, впрочем, всегда это подозревал: ты хотел меня усыпить ласками и дружбой.
— Это еще что значит? — сказала Брюлета, обидясь и полагая, что Жозеф просто с ума сошел. — Какое право имеете вы осуждать меня, и как могли вы только подумать, что между мной и Тьенне может быть хоть что-нибудь дурное или предосудительное? Что вы, пьяны, что ли, или в горячке?.. Иначе вы не могли бы до такой степени забыть уважение, которым мне обязаны, и привязанность, которую я, кажется, заслужила от вас.
При этих словах Жозеф вдруг присмирел и, взяв Брюлету за руки, сказал ей со слезами на глазах:
— Виноват, Брюлета. Я в самом деле не так здоров: устал с дороги, измучился от нетерпения. Я желаю всячески угодить тебе: зачем же принимать мои угождения в дурную сторону? Я знаю, что ты держишь себя скромно и хочешь, чтобы тебе все повиновались. Красавицы имеют на это право; а ты не только не подурнела, но, напротив, стала еще в тысячу раз лучше. Но сознайся: ведь ты любишь танцы, удовольствия, а в танцах беспрестанно целуются. Таков обычай, и я найду его прекрасным, когда, в свою очередь, буду им пользоваться. А это будет непременно, потому что я теперь умею танцевать, и первый раз в жизни буду танцевать с тобою. Слышишь: музыка возвращается. Пойдем же. Ты сама увидишь, что я теперь могу записаться в число твоих угодников.
— Жозе, — сказала Брюлета, не совсем довольная его речью, — вы очень ошибаетесь, если думаете, что у меня еще есть угодники. Я могла быть кокеткой — мне так хотелось и никто не имеет права требовать у меня в этом отчета. Но ведь я могла также захотеть перемениться, и имела, кажется, на это полное право… Я не танцую теперь со всяким и сегодня вечером не буду больше танцевать.
— Мне казалось, — сказал Жозеф, обидясь, — что я никогда не буду всяким для вас — давнишней подруге, с которой я жил под одной кровлей…
Звуки музыки и говор гостей, возвратившихся от молодых, прервали речь Жозефа. Гюриель вбежал в комнату как сумасшедший и, не обращая внимания на Жозефа, схватил Брюлету в охапку, приподнял ее как соломинку и повел к отцу, который остался во дворе. Лесник радостно встретил Брюлету и крепко обнял ее, к великой досаде Жозефа, который последовал за ней и, сжимая кулаки, смотрел, как она ласкалась к старику, как к отцу родному.