Брюлета слушала погонщика с великим вниманием. Она следила за его глазами и движениями и наслаждалась каждым словом, сама не понимая, каким образом слова и мысли столь новые забираются ей в голову и согревают душу. Я также был несколько растроган, хотя, признаться, и старался не поддаваться его сладким речам, но никак нельзя было: Гюриель под своей черной личиной казался таким добрым и удалым малым, что, слушая его, всякой бы увлекся невольно, точно так же как, играя в шары с отличным игроком, удивляешься ему, проигрывая ставку.
Мы ужинали не торопясь, потому что совершенно согрелись и обсохли. А когда костер прогорел и обратился в кучу пепла, погода совсем разгулялась, и на дворе стало так тихо и светло, что мы поуспокоились маленько, прибодрились и только слушали да наслаждались веселыми рассказами и сладкими речами погонщика. Время от времени он останавливался и прислушивался к шуму реки, все еще по-прежнему журчавшей. И так как вода, нападавшая сверху, стекала в нее бесчисленным множеством журчавших ручейков, то мы никак не могли отправиться в дорогу прежде полуночи.
Гюриель еще раз сходил посмотреть на реку и, вернувшись, посоветовал нам лечь спать. Он состряпал Брюлете постель из попон, окутал ее всем, что у него было с собой, и все шутя, без всяких льстивых прибауток, но с такой внимательностью и заботливостью, как будто она была маленькое дитя. Потом без покрывал и подушек растянулся на земле, пообсохшей вокруг костра, советуя и мне то же самое сделать, и в ту же минуту заснул как убитый.
Я был совершенно спокоен, но заснуть не мог, потому что такого сорта постель была вовсе не по мне. Вдруг слышу колокольчик. Верно, клерин, думаю я, отвязался и пошел бродить по лесу. Поднял голову и вижу, что лошадка стоит спокойно на прежнем месте. В то же время вижу, что и Гюриель привстал, послушал, потом встал и подошел ко мне.
— Я сплю очень крепко, — сказал он, — и когда со мной одни мулы, могу заспаться напропалую. Но теперь, когда у нас на руках такая важная принцесса, я спал всего одним глазом. Да и ты, кажется, также молодец! Говори только тише и не шевелись: мне все же не хотелось бы встретиться со своими собратьями. Да этого, кажется, и не будет: я выбрал такое место, что нас здесь найдут нескоро.
Едва выговорил он эти слова, как человек, черный с головы до ног, мелькнул между деревьями и так близко прошел мимо Брюлеты, что еще бы, кажется, немножко, и задел бы за нее. Увидев нас, он испустил крик наподобие свистка. Несколько голосов из разных мест отвечали ему таким же криком, и в ту же минуту около дюжины черных чертей, один страшнее другого, окружили нас со всех сторон. Нам изменила собака Гюриеля: почуяв друзей и знакомых в собаках погонщиков, она отправилась к ним навстречу и навела их на нас.
Гюриель старался скрыть от меня свое беспокойство, но я видел, что он встревожен. И хотя я и шепнул Брюлете, чтобы она не шевелилась и, встав перед ней, закрыл ее, но все-таки она не могла укрыться от их глаз.
В этой встрече не было, по-видимому, ничего особенного, но я смутно угадывал опасность, потому что Гюриель не успел сказать мне ни слова насчет качества людей, так неожиданно нас окруживших. Они разговаривали с ним на языке Верхней Бурбонне, похожим на овернское наречие, на котором Гюриель говорил так же хорошо, как и они, хотя родился в нижней стране. Я мог понять только несколько слов, но видел, что они говорят с ним дружелюбно и спрашивают, что он здесь делает и кто я такой. Что он им отвечал — я не мог понять, только он явно старался поскорее сбыть их с рук и даже сказал мне громко, так, чтобы они могли слышать:
— Эй, товарищ, распростимся-ка с друзьями, да и отправимся в путь-дорогу.
Вместо того чтобы дать нам собраться в путь на свободе, погонщики, найдя, что им будет тут удобно и отдохнуть и погреться, принялись развьючивать мулов.
— Я пойду и закричу «волк!», чтобы удалить их отсюда на минутку, — сказал Гюриель шепотом. — Только вы, смотрите, не уходите до моего возвращения. А между тем ты соберешь и навьючишь наших мулов. Мы тотчас же отправимся — оставаться здесь нет никакой возможности.