В ту минуту голова у него была покрыта платком, завязанным сзади. Сверх рубашки на нем был надет большой кожаный фартук, который и по цвету и по жесткости нисколько не отличался от рук, огрубевших в работе. Пальцы у него до такой степени были изрезаны и исковерканы в разных случаях, где он не щадил себя, что походили на корни, покрытые большими шишками и, казалось, он мог ими только расколачивать камни, а между тем, старик перебирал ими лады так ловко, как будто они были лёгонькие жердочки или тоненькие лапки гусёнка.
Подле него лежало несколько деревьев, только что срубленных и обтесанных, между которыми валялся рабочий инструмент: топор, блестящий, как бритва, пила, гибкая как тростник и глиняная бутылка с вином, подкреплявшим его силы.
Жозе слушал его, чуть дыша — так отрадно и приятно было ему. Заметив, что собака вскочила и побежала к нам, он поднял голову и увидел нас шагах в десяти. Из бледного он сделался красным, как огонь, но не двигался, полагая сначала, что ему причудились люди, о которых он думал, слушая музыку.
И тогда только, когда Брюлета бросилась к нему с распростертыми руками, Жозе вскрикнул и в изнеможении опустился на колени, что перепугало меня до смерти, потому что я такой странной любви никогда не видывал и думал, что он повалился замертво от удивления и неожиданности.
Он, впрочем, тотчас же оправился и принялся благодарить Брюлету, меня и Гюриеля такими дружелюбными словами и так легко и свободно, что можно было подумать, что это совсем не тот Жозе, который так долго отвечал «не знаю» на все, что ему ни говорили. В то время как Брюлета и Жозеф разговаривали между собой, старик Бастьен, или, лучше, великий лесник, как его все называли в том краю, пожимал мне руку с таким видом, как будто мы были с ним век знакомы.
— Так вот твой друг, Тьенне? — говорил он своему сыну. — Молодец! Мне нравится его лицо, и сложение также. Я уверен, что мне было бы трудненько сломить его, а я всегда замечал, что самые большие силачи всегда люди самые тихие. Я вижу это по тебе, Гюриель, да и по самому себе: я всегда был расположен скорее любить своего ближнего, нежели душить его… Будь же, Тьенне, дорогим гостем у нас в лесах. Ты не найдешь здесь ни крупичатого хлеба, ни таких сладких салатов, как у тебя в саду, но мы постараемся зато угостить тебя сладкой беседой и сердечной дружбой. Ты, я вижу, сопровождал ноанскую красотку, которая всегда была сестрой и второй матерью нашему Жозе. Вы прекрасно сделали, что пришли. У него недоставало духу, чтобы выздороветь, а теперь дело пойдет на лад: я вижу, что она отличный доктор.
Говоря это, он смотрел на Жозефа, который сидел у ног Брюлеты и, взяв ее за руки, глядел на нее во все глаза, расспрашивая о матери, дедушке, соседях, соседках и обо всем приходе.
Заметив, что отец Гюриеля говорит про нее, Брюлета подошла к нему и извинилась, что не поздоровалась с ним прежде. Вместо ответа лесник без всякой церемонии взял ее и поставил на камень, чтобы рассмотреть всю, как какую-нибудь драгоценность. Потом опустил на землю, поцеловал в лоб и сказал Жозефу, покрасневшему так же, как и она:
— Ты сказал правду: с ног до головы хороша! Вот штука, в которой, я думаю, и пятнышка не найдешь — сейчас по глазам видно… Только вот что ты мне скажи, Гюриель, — что она, лучше твоей сестры? Сам я этого не знаю, потому что ослеплен своими детьми. Мне кажется, что она, по крайней мере, нисколько не хуже ее, и если бы они обе были мои, то я, право, не знал бы, которой из них более гордиться. Полноте, Брюлета, не стыдитесь своей красоты и не тщеславьтесь также ею. То, что дарует нам Бог, мы можем, конечно, испортить своим безумием и глупостью, но я вижу, что с вами этого не случится: вы уважаете в самой себе Его дары. Да, вы девушка прекрасная, с чистым сердцем и прямым умом. Я вижу это уже из того только, что вы пришли помочь бедному малому, который звал вас, как земля призывает дождик. Многие на вашем месте поступили бы иначе, и потому я вас уважаю и прошу у вас дружбы для себя: я заменю вам здесь отца, и для моих детей, которым вы будете сестрою.
Брюлета, все еще не позабывшая в душе тех дерзостей, которых наговорили ей погонщики в Рошском лесу, была так тронута уважением и похвалами лесника, что слезы выступили у нее на глазах. Она бросилась к нему на шею и не могла ничего сказать, а только целовала его, как родного отца.
— Лучше этого нельзя отвечать, — сказал он, — и я совершенно доволен… Ну, детки, час отдыха для меня кончился: мне пора за работу. Если вы голодны, то вот к вашим услугам моя сума с походной провизией. Гюриель пойдет позвать к вам сестру, а вы, мои берришонцы, потолкуйте с Жозефом: ведь у вас, я думаю, накопилось новостей три короба. Только без него не уходите слишком далеко от моего «ух!» и стука топора: вы не знаете здешнего леса и можете заплутаться.