— Мне кажется, — сказала Брюлета, — что твоя дружба для него гораздо важнее. И вряд ли на свете найдется женщина, которую он мог бы любить так, как любит тебя, добрая и великодушная сестра! Мне совестно теперь, что я хотела взять у тебя серебряное сердечко, и если ему захочется взять его назад, то, право, не мешало бы ему отдать его: ведь оно висит у тебя на ожерелье.
— В добрый час, Брюлета, — сказала Теренция. — Дай же мне поцеловать тебя за эти слова… Усни хорошенько, а я пойду.
— Я не стану спать, — отвечала Брюлета, — и буду молиться Богу до твоего возвращения.
Я слышал, как Теренция тихонько вышла из дома и, подождав с минуту, последовал за ней. Я не мог допустить, чтобы молодая девушка пошла бродить ночью одна, и решился сделать все, что от меня зависело, чтобы предохранить ее от опасности. Люди, к которым Теренция собиралась идти, вовсе не казались мне такими добрыми и смирными, как она уверяла; да притом, кроме них в лесу могли быть и другие. Толпа нищих появилась к нам на праздник, а ведь известно, что те, кто просит милостыню, не слишком-то милостивы к другим, если им представляется удобный случай сделать зло. Наконец, сам не знаю почему, мне пришло также на память красное и лоснящееся лицо странника, оказавшего такую честь моему вину. Куда он девался во время свалки — я не знал.
Так как Теренция не хотела, чтобы я провожал ее, то, не желая ей перечить, я решился пойти тихонько и показаться только тогда, когда ей понадобится моя помощь. С этой целью я подождал с минуту, но не более, хотя мне и хотелось предупредить Брюлету о своем намерении, чтобы успокоить ее. Я боялся опоздать и потерять след лесной красавицы.
Я видел, как она перешла просеку и углубилась в чашу, вдоль которой бежал ручей, в нескольких шагах от землянок. Я пошел за ней по той же тропинке, но так как тропинка шла извилинами, то скоро потерял ее из виду. Мне слышался, впрочем, в ночной тишине шум ее шагов, треск сухих веток и камешков, попадавшихся ей под ноги.
Теренция шла очень скоро. Чтобы не отстать от нее, я также усилил шаги. Раза два или три мне казалось, что я подхожу к ней слишком близко. Тогда я приостанавливался на минуту, чтобы она меня не заметила. Так дошел я до большой дороги. Там царствовал такой мрак от густых ветвей деревьев, что я не мог рассмотреть, в какую сторону пошла молодая девушка, хотя глядел и направо и налево.
Я наклонился к земле и стал прислушиваться: все было тихо. Наконец, на тропинке по другой стороне дороги мне послышался тот же шум и треск ветвей. Я бросился туда и дошел до другой дороги, которая привела меня к ручью. Тут только мне пришло в голову, что я потерял след Теренции. Ручей был широк и вязок. Я перешел его вброд, глубоко ступая в воду, но на другой стороне не мог найти ни малейших следов дорожки. Нет ничего обманчивее лесных тропинок: в одном месте деревья расположатся так, что образуют как будто аллею; в другом звери пробьют дорожку, проходя на водопой к какой-нибудь луже, и вдруг вы попадете в такой злой терновник или очутитесь на такой скверной дороге, что упорствовать тут будет напрасно: чем дальше будете идти, тем пуще будете плутать.
Я все шел, однако ж, вперед, потому что по-прежнему слышал шум перед собой. Шум этот стал так явственен, что я бросился бежать, натыкаясь на кусты и задевая за ветви. Скоро, впрочем, дикое ворчанье, раздавшееся в нескольких шагах от меня, заставило меня понять, что я преследовал кабана, который соскучился наконец и дал мне это почувствовать. Со мной не было ничего, кроме палки, да притом я не знал, как взяться за такого зверя, а потому уступил ему дорогу и возвратился назад с некоторым беспокойством, думая о том, что кабан, пожалуй, еще вздумает из учтивости провожать меня.
К счастью, ему не пришло этого в голову. Я спокойно дошел до первой дороги, откуда наудачу пошел по тропинке, которая вела к Шамбераскому лесу, где мы плясали в тот вечер.
Потеряв след Теренции, я все-таки не хотел отказаться от своего намерения, потому что и она также могла встретить дикого зверя, которого вряд ли бы ей удалось заставить себя слушать.
Я ознакомился несколько с лесом и помаленьку добрался до того места, где мы танцевали. Несколько минут употребил я на то, чтобы убедиться, что попал именно в ту самую просеку. Я рассчитывал найти там прилавок, который не успел убрать, равно как и посуду, стоявшую на нем, но там все было гладко и чисто, как будто бы моего прилавка и не существовало никогда.