Всматриваясь в землю, я нашел наконец то место, где были воткнуты колья, и где трава была прибита ногами танцевавших.
Я хотел было пойти в ту сторону, куда погонщики унесли Мальзака, но в голове у меня все так перепуталось в ту минуту, что я никак не мог определить, куда именно они ушли, как ни старался припомнить. Пришлось идти наудачу.
Так проходил я всю ночь напролет, устал, как вы можете себе представить, беспрестанно останавливался, прислушиваясь, но не слыхал ничего, кроме крика филинов да бедных зайцев, которые пугались меня более, нежели я их.
Хотя Шамбераский лес и лес Аллё в то время составлял еще один бор, я знал их плохо, потому что с самого прихода в ту сторону мне в первый раз пришлось бродить по лесу. Я снова сбился с пути, но не беспокоился, зная, что лес этот не Бог весть какой дремучий и уж никак не заведет меня в Рим. Притом же лесник научил меня распознавать дорогу, не по звездам — в лесу их не всегда видно — но по направлению главных ветвей: в нашей полуденной стране почти постоянно дует северо-западный ветер, а потому ветви разрастаются более на востоке.
Ночь была светлая и такая тихая и теплая, что я мог бы найти удовольствие в прогулке, если б не забота на уме, да не усталость в теле. Месяца не было, но звезды ярко сияли в небе чистом, безоблачном. Я стал гораздо храбрее после того, как перепугался в маленьком Сент-Шартьевском лесу, и разгуливал по лесу спокойно, как у себя дома. Видя, что животные бегут при моем приближении, ни капельки их не боялся. Тут только почувствовал я, что густые сени ветвей, ручьи, журчание в оврагах, душистые травы, песчаные дороги и деревья, высокие, гордые, могут заставить полюбить эту страну, людей, постоянно там живущих. По временам мне попадались большие цветы — как они называются, не знаю — красные с желтыми пятнышками. Они пахли так сильно и так прекрасно, что мне казалось иногда, будто бы я гуляю в саду.
Следуя все на запад, я достиг наконец пустырей и долго шел по опушке, прислушиваясь и оглядываясь во все стороны, но нигде не встретил и следа живой души и возвратился назад на заре, не найдя Теренции.
Набродившись вдоволь и видя, что не могу принести никакой пользы, я пошел по лесу наискось и увидел, наконец, в диком и пустынном месте под высоким дубом что-то похожее на человека. Утренний свет добрался в то время и до кустарников. Я стал подкрадываться потихоньку и, подойдя ближе, рассмотрел человека и узнал в нем вчерашнего странника. Он был в одежде кармелита, стоял на коленях и усердно молился. Заметив меня, он встал и посмотрел на меня без удивления. Я пожелал ему доброго утра, надеясь узнать от него что-нибудь новенькое. Вместо ответа, он сделал мне знак молчать, поднял мешок и, осмотрев место, на котором стоял, нагой, почти босой, приподнял траву и прибил разрытый песок. Потом отвел меня в сторону и сказал тихим голосом:
— Так как тебе, вероятно, все известно, то я очень рад, что могу поговорить с тобой на просторе, прежде чем уйду отсюда.
Видя, что нищий и без того расположен к разговорам, я удержался от расспросов, опасаясь возбудить в нем недоверчивость. Но в ту минуту, как он раскрыл рот, перед нами появился Гюриель. Он был, по-видимому, так удивлен и недоволен моим присутствием, что мне стало самому совестно, как будто бы меня поймали в чем-нибудь дурном.
Нужно вам сказать, Гюриель был в таком виде, что я, может быть, перепугался бы до смерти, если бы встретил его одного в утреннем сумраке. Он вымазал себе лицо более обыкновенного и обвязал голову платком, так что волосы и лоб были совершенно закрыты, и из всего лица виднелись одни только большущие глаза, которые как будто бы впали и потеряли прежний блеск. Он походил более на свою тень, нежели на живого человека — так тихо ступал он по земле, как будто бы боясь разбудить кузнечиков и мушек, скрывавшихся в траве.
Кармелит первый заговорил, не с видом упрека, а как человек, который продолжает прерванный разговор:
— Я счел нужным сообщить ему, — сказал он, показывая на меня, — кое-какие наставления, весьма важные, и начал было говорить…
— Так как ты рассказал… — перебил его Гюриель с видом упрека.
В свою очередь я перебил речь Гюриеля, объявив ему, что ничего не знаю и что он может скрыть от меня то, что чуть-чуть было не высказал мне.
— И прекрасно делаешь, — отвечал Гюриель, — что не стараешься знать более чем нужно… А тебе-то как не стыдно, брат Николай, не уметь скрыть такой важной тайны? Я жалею, что доверился тебе.