— Ох, надышали-то, надышали!
Крепкая смесь запаха пота, немытого тела и чесночной вони прянула Ефросиньи прямо в лицо.
Она осторожно прикрыла входную дверь общего зала, оставив возможность струйке прохладного вечернего воздуха проникать из сеней внутрь, и шагнула вперед, Степенные мужи недовольно потеснились в сторону, пропуская ее ближе к столу, однако она направилась к окну, заполненному мутноватым заревом гаснущего дня и неясными силуэтами толпящихся под избой зевак.
Стекло в оконной раме имело чуть зеленоватый оттенок, но от этого восторженных взоров с обеих его сторон ловило ничуть не меньше. А уж когда Ефросинья повернула рукоятку и откинула раму в сторону, впустив в помещение разбегавшихся по стенам солнечных зайчиков и волну свежести, то это вызвало не только вздох облегчения немногих присутствующих тут женщин, но и взор восхищения со стороны представителей мужского населения.
И в отношении ее статей, сохранивших свою прелесть после родов и в отношении окна, которое оказывается, могло легко откидываться в сторону на щедро смазанных маслом железных петлях.
Ну, а она что? Прошла, как лодья по мелким волнам чужих голов в обратную сторону и протиснулась за стол меж мужем и Улиной, мимоходом подмигнув подружке. Та только усмехнулась, удачно скрыв это уголком цветистой шали, накинутой на плечи. Проход они с ней оговаривали заранее.
Глухой звон колокольчика заглушил гомон толпы и заставил собравшихся гостей повернуть головы к ее изрядно поседевшему мужу. Тот между тем плеснул себе в чашку воды из высокого глиняного кувшина, жадно ее осушил и медленно встал, коротко поклонившись присутствующим.
— Кха… Здравия всем прибывшим! И старостам и мастеровым, и даже юным подмастерьям, скромно притулившимся вдоль стен! Растекаться по древу славословий долго не буду, потому что большинство друг, друга знает, хоть и прибыли вы с Оки и Унжи, Ветлуги и Суры, и даже с матушки Волги. Многие лета! Учитывая, что вечер короткий и завтра поутру многие из наших гостей, уже начнут собираться в дальний путь, начнем… Слово даю особе, которая многим из вас должна быть хорошо ведома!
Ефросиния стала оглядывать собравшихся, пытаясь за сиплыми вздохами и напряженными взглядами разглядеть живых людей.
Вот Третьяк, староста с Суры, недобро прищурившись на вставшую из-за стола Улину, наклонился к соседу и что-то коротко спросил. Выслушав короткий и испуганный ответ, он немного побледнел и затих. Вот сутулый старик в расшитой красными птицами рубахе нахмурился недовольно глянул на смиренно присевших рядом с ним молодых мастеров и хрипло заворчал. Тех как ветром сдуло к стене, а лавка так и осталась свободной. Улина меж тем представилась и сделала ряд объявлений. Тишина опустилась мгновенно. Как же, воеводская жена мошной трясти собирается! В этой роли она выступала впервые.
Однако та начала с другого.
Во-первых, предупредила старост, что многие поселения приблизились к своему пределу, и воевода вынужден со следующего года ввести в них десятину, дабы уберечь жителей от пожара, грязи и нечистот. То есть будет мостить улицы камнем, рыть канавы, ставить общественные уборные и заставлять людей перекрывать крыши черепицей, а уж новые дома ставить разрешит только из кирпича! При этом добавила, что ей, как казначею, только выгодно появление городков, однако она понимает, что не всякий готов раскошелиться, а значит…
Итог ее речи свелся к тому, что наместниками составлены списки поселений и пустующих земель, где необходимы рабочие руки. И если, мол, старосты поспособствуют с уговорами жителей, дабы часть из них переселилась за счет казны в новые места обитания, то и она готова закрыть глаза на то, что некоторые товарищи кратковременно превысили кое-какие значения.
Во-вторых, рассказала, что завтра на пажити состоятся торги скотом, в очередной раз приведенным из половецких степей, а также про осеннюю распродажу семян подсолнечника, свеклы, моркови, картошки и отборного посевного зерна. И громко уведомила, что первые две культуры (вот же слов нахваталась подружка!) она потом готова скупить на корню, сколько бы кто ни вырастил. Озвучила и цены.
Про овечью шерсть и лен можно было не упоминать, и так всем было известно, что ткацкие мастерские все берут без остатка.