Пит наклонился ко мне. Он собирался что-то сказать, но я не могла сконцентрироваться.
Там, вдали, смех. Там, вдали, музыка. Там, вдали, огонь, свет и все, что я оставила, переехав в Пенсильванию. Я могла бы пойти на свет, на смех, на музыку – могла бы отыскать Руби, и все стало бы хорошо. Но вдруг, повернувшись, я все равно увидела бы Лондон? Что тогда?
Может, она вот-вот рассыплется на части? Может, я досчитаю до десяти, посмотрю на костер и увижу, как порыв воздуха превращает ее в туман? Или моргну и увижу, что на том самом месте, где были ее кости, вытягиваются стволы деревьев?
Потому что девочки не могут возвращаться из мертвых. Ни здесь и нигде. В любую секунду мы могли увидеть, как…
Пит наклонился ко мне уже совсем близко, его холодная влажная рука схватила меня за коленку. Неуклюже толкнув ее, он спросил:
– Серьезно, ребенок, с тобой все нормально?
– Ты нарываешься на неприятности, Пит, – произнес чей-то голос. Голос девушки. Она подошла к нам, и отражения от полосок на ее одежде в свете костра запрыгали по всей ее коже.
– Ты же знаешь, что это сестра Руби, да? – спросила Лондон, и потом добавила: – Как дела, Хлоя?
Я ничего не ответила. Потому что это шок, когда мертвая девчонка произносит твое имя. Как будто в тебя бросили кирпичом, и он разбил окно твоей спальни.
Свет шел из-за ее спины, оставляя лицо в тени.
– Помочь тебе подняться? – спросила Лондон, вытянув руку и помахав ладонью перед моим лицом. Так близко, что я могла сосчитать все пять ногтей на ее пальцах. Я видела их даже в темноте.
Наши взгляды встретились. (Ее глаза смотрели на половинку луны.)
Она криво улыбнулась. (Из ее губ словно выкачали весь цвет.)
Я отвела глаза.
– Не прикасайся ко мне, – услышала я собственный голос. – Со мной все в порядке.
– Ты не выглядишь так, как будто с тобой все в порядке, – сказала она.
«А ты не выглядишь мертвой», – не сказала я.
– Пусть она тебе поможет, – сказал Пит.
Значит, он тоже видел и слышал ее.
Рука по-прежнему маячила перед моим лицом, шевеля пальцами. Ее ногти были выкрашены в разные цвета. Три были черными, как если бы их оставили гнить в земле. Но еще три были покрашены в мадженту. А остальные – в желтый. Как будто их красили наугад.
Я схватилась за ее руку. Ее теплую, живую руку. Она схватилась за меня. Воздух не хлестнул по коже, как если бы моя рука прошла сквозь ее; я не упала лицом на гравий и не лежала, выплевывая камешки. Мои пальцы определенно за что-то держались. И оно, используя свой вес, помогло мне подняться.
Она не была призраком. Остальные тоже ее видели. К ней можно было прикоснуться; она говорила цельными предложениями; от нее несло, но не могильными червями, а обычным плохим пивом. Не было ни дыма, ни зеркал. Если Руби каким-то образом сделала это, то фокус действительно удался, и не только со мной, но со всеми, кто тут находился.
Руби появилась, как только я встала на ноги. Она подошла ко мне, чтобы я могла прислониться к ней, как будто все время была рядом и всегда будет. Ветер играл ее волосами, разбрасывая их по ее голым плечам. Губы были накрашены фирменной помадой, ровно и аккуратно. В ее глазах сверкали ночные звезды, как будто она взяла их прямо с неба, ну или так казалось. Даже светлячки слетелись, чтобы одолжить ей свой свет, порхая вокруг нее.
Я была не единственной, кто таращился на нее.
– Привет, – сказал Пит.
– Привет, Руби, – робко произнесла Лондон, мельком взглянув на меня, словно не зная, разрешено ли ей здороваться с моей сестрой.
– Это заняло целую вечность, прости, Хло, – сказала она и протянула мне бутылку с водой, а потом внимательно следила за тем, как я открутила крышку и сделала большой глоток.
Когда я закончила пить, Руби взяла мои руки в свои, чтобы все видели. А потом сказала, изображая, как будто говорит в микрофон, спрятанный в ее платье:
– Лондон, как ты? Моя сестра интересуется. Скажи ей. Скажи ей, как ты.
Я интересовалась? Хотя да, мне было интересно. Руби знала, что я сгорала от любопытства.
Лондон странно посмотрела на Руби. Потом повернулась и так же странно посмотрела на меня, понимая, что я могла спросить об этом у нее сама.
– Спасибо, у меня все хорошо. – Но ее голос дрожал, как будто она не была уверена. Как будто Руби могла сказать, что у нее все плохо, и ей пришлось бы изменить своей ответ.