Я села на пассажирское кресло рядом с водителем, свое законное место в машине Руби, неважно, с кем мы ехали и чьей была машина. Через секунду двигатель ожил, и я в шоке повернулась к сестре.
– Ты замкнула провода, чтобы завести машину?
Она странно посмотрела на меня, словно сейчас было не время этому удивляться.
– Я же не какой-нибудь криминальный авторитет. Просто стащила ключи у Пита.
Она рванула с места, до упора выжав газ, и наш автомобиль заносило из стороны в сторону среди припаркованных машин. Мы спускались с горы, из-под колес вылетал гравий, и Руби дерзко вела машину, как раньше, когда она сидела за рулем другой тачки, другим летом, выбрав эту же самую дорогу.
Руби обожала ездить на машине ночью. Она любила, когда ветер развевал наши волосы, и неважно, что потом они страшно путались и ломали зубья наших расчесок. Она любила проезжать под каждый красный сигнал светофора, который встречался на пути. Помню, когда я была маленькой, а сестра еще не сдала экзамен на получение водительского удостоверения, она будила меня среди ночи и тащила в мамину машину, чтобы покататься.
Но дело в том, что мы особо-то никуда не ездили. Мы могли бы отправиться в город и вернуться – говорили, что Таймс-сквер горит огнями всю ночь, в отличие от нашего городка, где почти все магазины закрываются в семь вечера, – но Руби было по кайфу даже просто ездить кругами по нашей деревне. Она увозила нас к поросшим лесом окраинам, обожала узкие, извилистые дороги и крутые горные перевалы, на всей скорости проезжала мосты через водохранилище, а потом, резко развернувшись, гнала обратно. Далеко мы никогда не уезжали. На магистрали была точка, которую она никогда не пересекала. У нее были свои границы, которые она решила не нарушать.
Мы часто ездили по дороге, по которой сейчас уезжали с вечеринки. Я могла бы высунуться в окно, навстречу ветру – упиваться окрестностями, пока Руби проверяла, какую можно выжать скорость, не обращать внимания на слезы от сильного ветра, которые все равно через мгновение высыхали, – и мне снова стало бы девять. Или одиннадцать. Или даже четырнадцать.
Только вот не стало бы.
Потому что с нами в машине висело нечто холодное, что нельзя выразить словами. Я бы хотела, чтобы это лето было в точности таким, как раньше, но оно было совершенно другим, и никакой ветер, обдувающий мое лицо, не в силах этого изменить.
Примерно каждую милю я украдкой бросала взгляд на Лондон, замечая то, что никогда не замечала раньше, когда она была живой в первый раз.
У нее были длинные руки, очень длинные, и, наверное, она была выше, чем мне помнилось, или просто выросла.
Она все время ерзала, не могла сидеть спокойно на месте.
А потом она уснула, положив щеку на мой чемодан, и у нее изо рта вытекла слюна. Вид у Лондон был совершенно невинный.
– Она, ну, ты знаешь… в порядке? – спросила я.
Я не могла найти слов, чтобы описать, кем она была. Не могла понять, как лучше спросить.
Руби щелкнула языком.
– Настолько, насколько от нее можно ожидать, наверное. В смысле, как думаешь, как бы ты себя чувствовала, вернувшись из… – Сестра, резко умолкнув, с напряжением посмотрела в зеркало заднего вида. – С ней все отлично.
– А как, ты считаешь…
– Да, я считаю, нам нужно заехать за ло-мейн, когда мы высадим ее, – ответила Руби, в равной степени себе и мне. – Огромную коробку, с палочками для меня и вилкой для тебя. Они всегда забывали про вилку. Только… «Вок-н-Ролл», наверное, уже будет закрыт, да?
Она взглянула на меня.
– Я не помню, когда они закрываются.
– Поговорим про ло-мейн позже, Хло, – сказала сестра таким тоном, как будто это я предложила поехать за ним. – Я не хочу, чтобы она что-нибудь подумала.
– Она же спит, – ответила я. – Посмотри на нее. В отключке.
– Во сне все равно можно все слышать. Стены сна очень тонкие, голоса легко проникают сквозь них. Вот, например, я говорила с тобой через мамин живот, рассказывала тебе о себе, чтобы ты узнала меня. Я делала это каждый день. А потом ты родилась и полюбила меня больше ее. То же самое.
– Но я ничего такого не помню.
– Помнишь, где-то глубоко.
Пока я наблюдала за Лондон, она снова начала ерзать, словно в моих глазах были маленькие острые иголки, которые царапали ее. Потом она вдруг села, наши взгляды встретились, и я подумала, что, может, ей и правда был слышен весь наш разговор.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила я Лондон. – Не слишком много выпила?