Да, кстати, по-моему, это как раз был Пит.
Руби подошла к двери и выскользнула наружу. Ее долго не было. Так долго, что я успела принять душ, одеться, слегка подкрасить губы ее помадой и приготовить себе еще одну вафлю. Так долго, что я начала думать: может, она ждет, что я выйду к ней, а я упустила ее сигнал или типа того.
Но потом я выглянула в большое, во всю ширину комнаты, окно гостиной, из которого открывался вид на водохранилище во всей его красе, словно оно составляло весь наш мир. И там, во дворе, Пит, друг Пита, брат Пита и Джона работали все вместе, поднимали доски на линию сборки, видимо вдохновленные немного поработать над верандой.
Моя сестра стояла ко мне спиной, прямо в грязи. Ветер раздувал подол ее сарафана, который, словно мощный поток воды, обтекающий камень, облеплял ее чистые голые ноги. Должно быть, она почувствовала мой взгляд, потому что обернулась и улыбнулась мне одной из своих улыбок. Улыбкой, предназначенной только мне. Ни один парень не видел эту улыбку. Они считали, что были близки с моей сестрой, что она любила их, но на самом деле не могли стать ей такими же близкими, как я.
Руби вошла в дом через раздвижную стеклянную дверь и сказала:
– Сегодня среда. Будем смотреть фильмы.
Потому что именно это мы обычно делали летом по средам, а потом, по четвергам, устраивали стирку, но только если у нас было настроение, а по пятницам мы ходили по магазинам и по дороге заходили в городской бассейн.
А сейчас мы сидели на подушках под вентилятором на потолке и переключали кабельные каналы.
– Забыла сказать тебе. Я не хочу, чтобы ты выходила на задний двор, даже когда светло, – вдруг заявила Руби. Она подняла лицо к вентилятору, висевшему довольно высоко, и ветерок от него обдувал ее щеки.
– Почему? – спросила я. – Боишься, что я обгорю?
– Нет, – ответила сестра, – хотя это ты верно подметила: ты действительно легко обгораешь на солнце, твоя кожа намного светлее моей. Готова поспорить, что мой отец был латиноамериканцем, откуда-нибудь из Панамы или Пуэрто-Рико… разве Воробей не рассказывала, что он говорил по-испански? Уверена, что он вернулся в свою страну – а там так круто, так солнечно, и поэтому мы больше никогда его не видели. А твой отец говорит только по-английски, и он такой же бледный, как новорожденный крысенок.
– А крысята бледные?
Руби передернуло.
– Они всю жизнь живут в темноте, так почему нет? Просто не выходи на задний двор днем. Любой может там тебя увидеть. И знаешь что? Если пойдешь туда ночью, то сделай мне одолжение и оставайся на веранде. А то вдруг наступишь на гвоздь. И еще мне не нравится тот мальчишка. Почему он спрашивал, выйдешь ли ты снова на улицу? Я сказала ему, что сегодня среда, а по средам мы смотрим фильмы, так что нет, ты на улицу больше не выйдешь. И, – ну вот, она посмотрела на сарафан, короткий, голубой, который я позаимствовала из ее шкафа, – тебе очень идет это платье. Оно твое. Я хочу, чтобы ты взяла его себе.
– Спасибо.
Я все еще находилась под впечатлением от того, что тот мальчишка спрашивал про меня. Но она больше не упоминала его. Руби просто спросила:
– Ты все поняла?
И я ответила:
– Да.
Хотя не поняла даже половины.
А потом Руби положила свою холодную руку на мою, а от ветерка вентилятора она стала еще холоднее, и сказала:
– Сегодня среда, Хло. Какой фильм будем смотреть?
И так жизнь опять стала такой, какой была раньше, а это лето стало похоже на любое другое. Единственным исключением стало наше новое место жительства. Когда я поднялась, чтобы сделать попкорн – а по средам, когда мы смотрели кино, то всегда готовили попкорн в микроволновке, – то увидела воду, неспокойную, все время в движении, пусть даже едва заметном, и так близко. Воду было видно из каждого окна на первом этаже, из каждой комнаты в доме, кроме той, которую Руби назвала моей спальней.
И кто знает? Может, там, внизу, куда я не могла заглянуть, обитатели Олив жили в своем собственном лете, ждали легкого ветерка, приносимого течением, а потом бежали играть в горелки с потерянными ключами Пита.
9
Лондон не существовало
Лондон не существовало где-то пару дней. Мы не выходили из дома, и было легко позабыть о ней, о том, что она где-то там что-то делает.
Вернее, нет, было такое ощущение, словно она существовала как раньше, как два года назад, когда я даже думать не думала о том, что могу уехать из города, особенно без своей сестры, и когда я знала Лондон Хейз как девчонку, которая сидела на задней парте на французском, и не более того. Как когда она была просто девчонкой, которую я иногда видела на Грин или на задних сиденьях машин друзей Руби и с которой мы даже не здоровались.