– Все идеально, – успокоила я ее.
– Думаешь, я перестаралась? – спросила сестра, опуская очки на глаза. – С ними?
Очки были в золотой тонкой оправе, в которой отражалось солнце – но слишком большие для ее головы. Но она была лучше всех на свете даже в этих «авиаторах». В этом и заключалась магия моей сестры.
– Можешь сказать мне.
– Я…
– Ты считаешь, что они ужасные, – сказала она за меня, но, как будто в наказание, не стала их снимать и включила указатель поворота, чтобы выехать на дорогу. Но потом вдруг выключила сигнал, машина так и осталась стоять. – Я в них выгляжу как-то гадко? Как какой-нибудь психопат?
Я кивнула, неохотно, потому что к таким комплиментам Руби точно не привыкла.
Она широко улыбнулась и сказала:
– Тогда я пойду.
– Куда пойдешь?
В своих новеньких темных очках я едва видела вывеску «Виллидж-Таверн» напротив магазинчика сладостей. А может, я просто привыкла не замечать ее, привыкла воображать, что на месте этого бара образовалась огромная воронка.
– Да, – сказала Руби. – Туда.
– Но что, если она, ты знаешь… внутри?
– Ох, а где же ей еще быть! Разве ты не узнала вон ту развалюху? – Она махнула рукой на коричневый хетчбэк, припаркованный на углу. Одна из задних фар была разбита, и я помнила, как это случилось: замах ноги Руби и один хорошо рассчитанный удар ее остроносого черного ботинка.
Во мне что-то опустилось. Я была в городе вот уже несколько дней, но еще не встретилась с матерью. Она не звонила. Вполне возможно, она думала, что я по-прежнему живу в Пенсильвании. Все это время Руби ограждала меня от нее. Но теперь вдруг решила отдернуть занавес и вытолкнуть меня вперед.
– Но… – начала было я.
Мне не пришлось ничего говорить. Руби угадывала ход моих мыслей еще до того, как слова слетали с моего языка. Она все понимала еще до первого слога. Сестра покачала головой и нежно сказала мне сидеть на месте. Войти должна была только одна из нас.
Руби перешла улицу и вошла в кабак, пропав там на несколько минут. Я не знаю, что она сказала нашей матери, как обрушила новость о том, что я снова дома, но, должно быть, нашла слова. Может быть, она сказала, что я сижу в машине, но заходить внутрь и говорить с ней не собираюсь – ха, как тебе это понравится, женщина-которая-называет-себя-Воробьем? Но еще, должно быть, Руби сказала ей что-то хорошее, потому что, когда она залезла в машину, на ее лице сияла довольная улыбка, словно ей довелось увидеть нечто поистине красивое и этот момент навсегда останется в ее памяти. Но сестра не стала ничего мне объяснять: порой прекрасные воспоминания могут превращаться в ничто, если облечь их в слова. Этому меня научила Руби.
Когда мы отъезжали, дверь бара открылась, и на пороге показался человек. Мигающая, теплых тонов вывеска с изображением пива подсвечивала этого человека цветными пятнами, то загораясь, то угасая, его лицо то пылало, то нет. Этот человек наблюдал, как мы уезжаем. Потом, смирившись, вошел обратно. Я чувствовала себя совершенно чужой этому человеку, который приходился мне матерью.
Руби не сказала мне, что она говорила внутри. Вместо этого она, как обычно, рассказала мне историю.
– А ты знаешь, что в детстве я ходила по городу и всем говорила, что ты мой ребенок?
– Правда? – Я не стала останавливать ее, мне понравилось начало.
– Мне тогда было… сколько, семь? Или восемь? – Она вела машину по улице, а потом повернула на знакомом повороте к стадиону, рядом с которым был городской бассейн. – Помню, что была маленькой, катила тебя в коляске, и люди останавливали меня на улице. Они говорили: «Как мило!» или «Вы обе та-а-акие хорошенькие!». Но потом они всегда спрашивали: «А где твоя мама, малышка?» А мне так не хотелось говорить им, что она закидывает рюмку за рюмкой в баре. Или что в последний раз я видела ее в тачке какого-то незнакомого нам парня. Мне очень хотелось сказать, что наша мама вон там, покупает сережки в магазине, понимаешь меня? Что наша мама в библиотеке. Что наша мама в прачечной. Где-нибудь, куда ходят все мамы.
Руби вздохнула.
– Но, – продолжила она, подрезая медленную машину, – я решила, что, раз все равно придется врать, пусть хотя бы это будет весело. Поэтому я говорила: «Что значит, где ее мама? Я ее мама». Каждый раз я отвечала по-разному, все зависело от того, кто спрашивал. Например, что я рано вышла замуж, а теперь вдова. Или что я залетела, когда состояла в организации герлскаутов и продавала печенье. Ну, а когда меня спрашивал кто-нибудь из церкви, я отвечала, что мне тебя подарил Иисус. Люди так странно ведут себя, когда ты говоришь про Иисуса. Типа единорогов не существует, а Иисус был на самом деле – глупость какая-то. – Сестра покачала головой. – Короче говоря, я всем говорила, что ты моя. А когда ты повторяешь одну и ту же ложь несколько раз, она вроде как становится правдой. И значит, ты даже и не врешь больше.