Истории такого типа Руби любила больше всего: парни проигрывали, девчонки выигрывали, да еще и, ко всему прочему, получали сувенир на память. Но если хорошенько задуматься, то такие истории не имели особого смысла, и она всегда искажала факты.
– Я думала, ты не веришь в привидения, – сказала я.
– Я же не сказала, что поймала бы своего мужа и держала бы его в банке, – ответила сестра. – Если бы у меня вообще был муж.
– А еще, – показывая на воду, заметила я, – это не океан.
– Я знаю, – тихо ответила она.
Очевидно было, что эта «вдовья площадка» была построена лишь потому, что Руби хотела не спускать глаз с воды, океан то был или нет. Отсюда она могла следить за тем, что, по ее словам, было похоронено внизу, ибо это была лучшая точка обзора в городе.
– Этот клочок земли когда-то был частью Олив, – сказала Руби, и я была потрясена тем, что она произнесла это название вслух. – До тех пор, пока люди в костюмах из Нью-Йорка не сказали, что такого места больше нет, потому что они уничтожили его. Вот этот холм и половина дороги – все это Олив. Был когда-то, конечно. Можешь поверить, что прямо сейчас мы находимся в этом городке, Хло? Забавно, правда, что мы даже никогда не догадывались об этом?
– Наверное, – ответила я.
Каждый раз, когда она произносила «Олив», я ощущала, как будто меня кто-то дергает. Мне даже пришлось отойти от перил, потому что я испугалась, что вывалюсь с балкона. Что упаду вниз.
Она забыла про то, что обещала заплести мне косы, как раньше, когда я была маленькой. Вместо этого сестра начала одну из своих историй, в который раз рассказывая мне о людях, которые не стали уходить. Как город купил их землю, заставил их снести свои дома и переехать в другие места – но некоторые люди отказались. Потому что с какой стати? С какой стати они притащились сюда с сумками, полными денег, и сделали наш городок своей ванной? Руби начала входить в раж, говоря, что понимает, почему они не стали уходить.
Я уже слышала эту историю не один раз, и в то же время, по какой-то необъяснимой причине, когда за моей спиной находилось водохранилище и ветер раздувал мои волосы, мне казалось, что я слышу ее впервые. По-настоящему слышу.
Глаза Руби сверкали: она представляла себе тех людей, которые остались верными своем городку и отказались покидать землю, на которой они родились и выросли. Руби как будто была вместе с ними. Как будто жила в этом городе. Она больше не была пиратом, отправившимся грабить корабли в огромном океане; она была одной из тех, кто остался.
И тут сестра поразила меня, начав рассказывать часть истории, которую я никогда прежде не слышала. Может, она придумывала ее на ходу, прямо сейчас. Сочиняя кусочек за кусочком, девочку за девочкой – специально для меня.
– В те времена там жили две девочки, – рассказывала Руби. – Одна была старше, вторая младше, и конечно, старшей сестре приходилось заботиться о них обеих, потому больше было некому, понимаешь? – Я понимала. Она продолжала: – Жители Олив не знали, насколько близки были сестры. Они завидовали. У большинства из них не было никого, ради кого они пошли бы на все. На все. В конце концов, большинство живут сами по себе.
– Разве у девочек не было матери? – спросила я.
– Я понятия не имею, – снисходительно ответила сестра. – Наверное, она умерла. От чахотки. Или от лихорадки. Или попала в лапы горного льва. Я не знаю.
Я продолжала молчать.
– Но у сестер был отец, общий. Поэтому они были так похожи. Он был… угадай, кем он был? Кое-кем очень важным. Мэром целого города.
– Правда? – Я настороженно наблюдала за ней. – И кто же это?
– Ты же знаешь перекресток Уинчелла, по дороге к старшей школе?
Это было одинокое пересечение улиц на Двадцать восьмом шоссе, где находились пиццерия, антикварная лавка (которая, уверена, давно уже закрылась) и светофор. Руби обычно игнорировала любые светофоры, поэтому мы всегда там проносились.
Я кивнула.
– Он был назван в честь него – мэра Уинчелла, последнего мэра Олив. Он умер до того, как город уничтожили, но на его место так никто и не пришел. После его смерти девочки остались совсем одни. Никто из горожан не помогал им – из-за зависти, как я уже говорила. Старшая сестра понимала, что она обязана заботиться о своей сестре, потому что больше было некому.