– Э-э-э, мне кажется, она хочет поговорить с тобой, – сказал Пит, потому что она упорно не желала уходить. – Сходи. Я присмотрю за тобой и заодно выпью пивка.
И вскоре я уже сидела напротив женщины, которую мы с Руби неохотно называли своей матерью.
Ее близость вернула меня в воспоминания о детстве.
Как я стояла над ее кроватью без простыней, а она спала уже тринадцать часов подряд. Как пыталась расшевелить ее, отключившуюся в кресле, ранним утром перед школой. Как мы с Руби бросали в нее изюм из пакетика со смесью сухофруктов и орехов, потому что не ели его, даже если он был в шоколадной глазури. Как мы наблюдали, как она вырубается прямо за рулем двигающейся машины.
В большинстве моих воспоминаний мать была в бессознательном состоянии.
Она выглядела совсем изнеможенной. Одни ее волосы, наверное, весили больше, чем она сама. Тяжело вздохнув, мать сказала:
– Она знает, что ты здесь?
Я покачала головой.
– Нет, но она может написать мне в любую минуту, и тогда мне придется уйти.
– Я просто хотела повидать тебя. Без нее.
– Зачем?
– Ты моя дочь, – ответила она, но как будто на автомате, и я не поверила ей.
Я оглядывалась по сторонам, стараясь не смотреть на нее. Внутри бара было темно, как мне и представлялось. Это было тускло освещенное помещение с низкими потолками, уставленное покосившимися столами, с барной стойкой у стены, за которой к нам спиной сидел Пит и хлебал пиво. Мне еще не было двадцати одного, а значит, мне нельзя было находиться здесь, но никто, похоже, не собирался меня выставлять. Помешать этому семейному воссоединению могла только Руби, но ее здесь не было.
В этом баре наша мать проводила почти все свое время. Может, за прошедшие два года Воробей даже жила в этой темной дыре, позабыв, как выглядит солнце, и о ней все тоже позабыли. Вот что бывает, когда Руби больше не обращает на вас внимания. Вы как будто перестаете существовать.
– Ты хотела мне что-то сказать? – спросила я.
Она кивнула, глядя на свои руки. Мать носила много колец, не меньше восьми. Все они были куплены за гроши на блошином рынке, камни, подходящие к месяцам, в которые она не родилась, почернели от времени, серебро сжималось вокруг ее пальцев с разбухшими костяшками. Именно поэтому, говорила Руби, не стоит носить кольца так долго – кто-то к старости усыхает, кто-то полнеет, но ты никогда не узнаешь, каким будет твое тело.
– Она сказала мне не видеться с тобой, – призналась моя мать. – Сказала не приходить в гости. Не звонить. Сказала, что сообщит мне, когда…
Она подняла свои водянистые глаза, в которых мелькнул страх, но больше ничего не сказала.
Я не верила в ее отговорки. Мысль о том, что все это время мать хотела увидеться со мной, тем более если учесть, что мы жили в одном городке, казалась мне абсурдной.
– Руби не запрещала тебе видеться со мной, – ответила я. – Она бы не стала говорить ничего подобного.
Судя по выражению ее лица, она была трезвее, чем обычно, и если бы я сказала правильные вещи, задала правильные вопросы, она смогла бы вполне здраво ответить мне.
– С ней с самого начала было что-то не так, – сказала Воробей. – Мать всегда знает, когда с ее ребенком что-то не то, она чувствует это.
Должно быть, она помнила другую Руби, которой я не знала. Она видела в ней то, чего я не могла видеть. И не хотела.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросила я. – С Руби все нормально.
– У нее есть это умение, разве не замечала? Оно всегда у нее было, с самого детства. Умение заставлять других делать вещи за нее. Получать то, что она хочет. Говорить то, что она хочет, чтобы ты сказал.
Я пожала плечами. Это было правдой, ну и что с того?
– Ты не сможешь ее остановить. Даже если будешь стараться изо всех сил.
Я посмотрела на Пита, хотела одними губами прошептать ему: «На помощь!», чтобы он спас меня от нее, но он был слишком поглощен своим пивом.
– Я должна была быть рядом с тобой, Хлоя, – говорила моя мать. – Не оставлять тебя с ней. Прости меня.
Она уже и раньше говорила мне подобные вещи, просила прощения за то, что оставила меня одну: так было каждый раз, когда она трезвела и приходила повидаться со мной. Неважно, что я отвечала ей. Я могла напевать, заткнув пальцами уши, могла понюхать лук, чтобы заплакать. Все это было так непостоянно. Вечным могло считаться лишь то, что говорила мне Руби.
Но в тот момент я поняла, что, несмотря ни на что, не злилась на нее. Может, другая бы девочка и злилась на такую мать, как она, но Воробей не знала, что мне не нужна мать – у меня была Руби. Мое сердце принадлежало ей.
– Сколько ты уже выпила? – спросила я. – Будешь ли ты помнить это завтра утром? Я имею в виду наш разговор?