– Не будет, – ответил он.
– Будет, еще как. Через час у меня на локте появится огромное лиловое пятно. Но у меня есть два свидетеля, которые скажут, откуда оно взялось.
Джона что-то забормотал – наверное, пытался лебезить, извиняться по-всякому, – потом раздался какой-то шорох и чавкающие звуки: видимо, Руби решила воспользоваться склизкой грязью под своими ногами. Я украдкой взглянула на них. Они стояли перед домом, он по-прежнему держал ее за руку, но уже не так крепко, как будто теперь опасался касаться ее и в то же время боялся отпустить. Его рубашка была заляпана грязью.
– Ты не можешь так поступить со мной, Руби, – тихо сказал Джона.
Но я его слышала. У меня были уши Руби – таких же формы и размера, со сросшейся мочкой. А Руби могла услышать, как ты грызешь ногти, даже будучи на другом этаже, и закричать, чтобы ты сейчас же перестал. Она могла слышать твои мысли, если ты думал достаточно громко, положив голову ей на плечо. Она могла услышать, что происходило на другом конце города.
Я отчетливо слышала голос Джоны, и тут он сказал моей сестре самые жалкие слова, которые только мог сказать взрослый мужчина, эти четыре пугающих слова: «Но я люблю тебя!» Еще же хуже было то, что он, помолчав, произнес потом: «А ты разве меня не любишь?»
Она не ответила. Она не отвечала так долго, что я уже начала думать, что Руби забыла о том, что они разговаривали, а мы с Питом молча наблюдали. Это было жестоко – то, как моя сестра медлила с ответом, ужасно, отвратительно, но в то же время так круто, что хотелось уметь так же.
Она убрала его пальцы со своей руки и потерла локоть. Потом взяла его ладонь в свою и положила ему на грудь, прямо туда, где сердце. Затем отпустила его, и он остался стоять с прижатой к груди рукой. Свою руку она убрала.
– С чего ты взял, что я тебя люблю? – сказала Руби.
Она пошлепала к дому, попросив меня знаком подождать чуть-чуть. Это «чуть-чуть» показалось мне ужасно долгим: оно вмещало мое балансирование на камне, Джону рядом, уничтоженного ее словами, и Пита, наоборот, приободрившегося, гадавшего, удастся ли ему получить второй шанс. Но вот она пришлепала обратно ко мне, так быстро, как только могла. В ее руке была пара галош, и Руби по очереди надела их на меня. Сестра бросила последний взгляд на темное неспокойное море позади дома, как будто они выиграли этот раунд, но следующий будет за ней, и мы пошагали ко входной двери, открыли ее за отверстие, где должна была быть ручка, и вошли в дом, оставляя грязные следы, которые потом кому-то придется убирать.
Меня не особо волновало, что она порвала с Джоной. За все эти годы я повидала много расставаний: какие-то были быстрыми и забывались так же быстро, какие-то – медленными и мучительными и требовали судебных запретов. Во время некоторых по комнате летали продукты, а в особо тяжелых случаях – что-нибудь посерьезнее, типа ботинок. Иногда было очень много слез. Но почти всегда, за редким исключением, уходила именно Руби. Она поворачивалась спиной, ее длинные темные волосы развевались вслед… Это была ее фирменная подпись, чтобы ее всегда помнили.
Но в этот раз она, казалось, была расстроена. Сестра терла глаза, и я не была уверена, что именно она вытирала – слезы или следы грязи. Может, дело было в доме, потому что раньше у нас никогда не было собственного дома. А может, она оплакивала свою веранду.
Сейчас мы были одни, и я хотела рассказать ей, что видела: как Лондон исчезла, а потом снова появилась на дороге, как она улизнула от нас, чтобы спуститься на ночь в водохранилище. Но если я собиралась рассказать ей об этом, то мне предстояло объяснить, как мы оказались за границей города. И мне пришлось бы признаться, что я догадалась, что происходит, когда Лондон пересекает ее. Что чары Руби действуют только здесь, в нашем маленьком городке.
А значит, если мы уедем, он рассыплется в прах.
– Нам нужны припасы, – сказала Руби, оставляя грязные следы по всей кухне. – Мы проведем ночь наверху и не будем спускаться. Так, на всякий случай.
Она забирала в охапку все, у чего не кончился срок годности: пакетики с орехами, горбушку хлеба с корицей, парочку немного перезрелых бананов, гроздь винограда. И ей каким-то образом удалось добыть чистую тарелку, чтобы все в нее сложить. Из-за этой чрезвычайной ситуации нам пришлось отказаться от нашей диеты. Потом сестра потащила меня наверх, через ворота.
Я знала, как работает ее ум. Однажды, много лет назад, когда у нашей матери была компания, Руби вывела нас из окна на крышу, затем на ветку дерева, затем на шпалеру соседей, а потом на их крыльцо, где мы прятались до утра. А все потому, что, если ей не нравилось то, что происходило, она предпочитала не смотреть. Иногда она уходила даже до самой возможности того, что что-то произойдет: она выскальзывала из машины прямо перед поцелуем, предвкушая момент отказа еще до самого отказа. Если бы сейчас остались хоть сколько видимые участки дороги, мы бы уже неслись по Двадцать восьмому шоссе. Но в нынешней ситуации нам оставалось лишь ждать и надеяться на утро.