Воображала косит из-под шапочки злым глазом, говорит мрачно:
— Ладно, пошли…
Резко разворачивается, распахивает створки балкона. Шум толпы становится громче, отчетливей, переходит в восторженный рев, когда она делает несколько шагов и попадает в перекрестье направленных откуда-то сверху прожекторов. Ярко вспыхивает золотая подкладка плаща и золотые же сапоги-чулки до колен. Узенькой полосочкой — золотые плавочки поверх ярко-синих лосин.
Воображалу заслоняет спина врача, выходящего на балкон следом за ней, камера тоже начинает двигаться вперед, огибает их, разворачиваясь (на секунду, панорамой — заполненная людьми площадь, разноцветные воздушные шарики, цветы, транспаранты), вновь разворачивается к ярко освещенному балкону. Но теперь уже — с расстояния и немного снизу.
Яркий контраст золотого света и чернильно-синих теней, вскинутые в приветствии руки, ослепительные улыбки. Врач — в строгом черно-белом, на шаг позади, триумф скромной гордости, словно у швейцара в Швейцарском банке.
Камера приближается. Теперь видна некоторая ненатуральность позы Воображалы — она слишком долго держит вскинутые руки, плечи напряжены, лицо тоже, улыбка вблизи больше похожа на оскал. Губы ее чуть заметно шевелятся. Становится слышно, как она монотонно ругается свистящим шепотом, продолжая отчаянно улыбаться:
— … Идиотизм!.. Дебильство!.. Модельера за такие шуточки урыть мало!.. Какого черта им еще надо!?.. Превратили черт знает во что, обрядили, как… крылья эти дурацкие!!!.. Я им кто? Девочка из мюзик-холла!?..
— Сделай им молнию, — шепчет врач, не меняя торжественно-удовлетворенного выражения застывшего лица.
— Молнию, да?! — шипит Воображала, яростно скашивая глаза в сторону врача, — Ты думаешь, это так просто, да? Вот возьми и сделай, если такой умный! Знаешь, сколько она энергии жрет?!!
Слышно, как врач фыркает:
— Раньше думать надо было! Сама приучила, кто теперь виноват? — и другим тоном, настойчиво, — Дай ты им молнию, не отстанут ведь!
— Молнию им… — шипит Воображала, но тон у нее сдавшийся. Она уже не сопротивляется, ворчит просто по инерции, — Ладно уж…
Глубоко вздыхает, перестает скалиться. Лицо ее расслабляется, улыбка становится почти естественной, левый глаз сощуривается. Слышен явственный треск, ее лицо (крупный план) освещается пронзительно-голубым неровным светом. Треск усиливается, с шипеньем рассыпаются сверху длинные искры. Восторженный рев толпы, треск, шипение, злая улыбка Воображалы. Глаза ее закрыты, на белом лице мечутся голубоватые неоновые отблески. Лицо очень бледное. Свет становится все ярче, шум толпы нарастает, дробится, тембр его снижается, растягивается, переходит в самый низ нотного регистра. Яркая вспышка.
Издалека — сине-желтая фигурка на балконе, голубая молния в руках. Изображение замирает, меняет цвет, постепенно выцветая до черно-белого, тускнеет. Голос Воображалы, раздраженный и насмешливый:
— «Девочка-Молния»! О, Господи!.. Слушай, я не пойму — они действительно идиоты или все-таки притворяются? Мода такая, что ли… одно название хуже другого!
Рука Воображалы сминает газетную страницу с фотографией. Камера отступает, давая панораму комнаты, больше всего напоминающей рабочий кабинет. Темная официальная мебель, огромный письменный стол, темные шторы на окнах (за окнами — день). Врач (уже в обычном своем полуспортивном костюме) сидит на краешке стола. Стол совершенно пустой, если не считать черного телефона и серых мокасин Воображалы.
Воображала полулежит во вращающемся кресле поперек, забросив ноги на крышку стола и катая из скомканной газеты шарик. Одета она по-прежнему в облегающее трико, только лосины словно бы поблекли и выцвели до светло-серебристого оттенка, да поверх майки натянут грязно-оранжевый свитер.
— Какого черта им потребовалось делать из меня гибрид Коперфильда с Кашпировским?! Да еще и сахарных соплей развели… Неужели самих не тошнит? — в голосе Воображалы нет злости, только искреннее удивление.
Врач фыркает, пожимает плечами:
— А не фиг было на стадионах выступать! Да еще не где-нибудь…
— Так ведь они сами пригласили.
— Конечно-конечно, а ты сразу и побежала! Как же ж — Моськва!.. Говорил же — не высовывайся… Открыла бы кабинетик, сенсорила бы себе потихоньку, раз уж удержаться не можешь… А теперь ни на что, кроме этой фигни, времени не остается…