Императорских спален здесь было четыре. Когда отель строился, императорская семья состояла из правящей четы и их детей, троих молодых мужчин, одним из которых был мой дедушка. В конце концов, оба моих дяди погибли при обстоятельствах, которые остались невыясненными из вежливости. Дедушка же решил, что ему стоит завести лишь одного ребенка, потому как слишком хорошо представлял себе, каким образом могут поступать друг с другом братья. В сущности, это решение привело к тому, что я осталась последней представительницей династии завета, а в комнатах дедушкиных братьев ночевали сегодня убийца императора и девушка-воровка, что в равной степени было бы расценено моими предками как оскорбление.
Времена менялись.
Спальня была просторной, оформленной в морском синем и охровом цветах, которые вместе отчего-то не выглядели безвкусицей. За прозрачной дверью балкона ветер трепал штору на летней террасе, плетеные стол и стулья казались символом ушедшего времени жаркого безделья и выглядели сиротливо.
Одна из дверей вела в кабинет, где согласно всем традициям должен был быть тяжелый стол с черным телефоном на нем и удобное кресло, а так же гильотинка для сигар в аккуратном ящичке.
Вторая вела в сияющую белизной ванную, снабженную всеми удобствами от зубной щетки до купальни с подогревом и массажем.
Я лежала на мягкой кровати в таком обилии подушек, что, казалось, выбраться будет затруднительно. Под потолком висела люстра, по чьим чернено-золотым изгибам носился утренний свет. Огромный шкаф был украшен зеркалом в половину его размера. На полках, разумеется, нашлись купальные принадлежности, а вместе с ними и очаровательные, нежно-зеленые шлепанцы.
На столике стояла синяя, невероятным образом выгнутая ваза, в которой с неудобством разместился букет камелий. Камелии не источали запаха. Что ж, вежливо и предупредительно. Я была рада этому нейтральному жесту, потому что цветочный запах сейчас напоминал мне о сестре.
Наконец, я взглянула на часы. До начала завтрака оставалось двадцать минут, и я неторопливо встала, приняла ванну, не отказавшись от массажа, умылась и оделась, впервые за долгие месяцы наслаждаясь процессом утренних приготовлений.
Собравшись, я еще на некоторое время замерла у окна. В моем номере оно выходило на море, и я смотрела на утренние непослушные волны, с которыми играли у берега дети, взрослые же, понукаемые ранним подъемом свойственным юности, спали и читали на лежаках, по крупицам добирая свой утренний отдых. Наблюдая за детьми, я вспомнила о порученных мне подростках. Нужно было разбудить Кассия и Ретику, если они еще не встали.
Я вышла в коридор, он был пустой и светлый, напоенный этим соленым запахам, который въедался в стены всех на свете отелей у моря. Дурнота снова накатила, и я медленно вдохнула, остановившись у двери комнаты Кассия.
Я постучала, сначала несмело, потом громче, но Кассий не отвечал. Я позвала его по имени, и он все равно не появился. Дверь в комнату оказалась закрыта. Что ж, подумала я, первый потерян. Неужели Аэций не представлял себе, каким образом ведут себя подростки на отдыхе?
Я постучала к Ретике, она тоже не отозвалась. Однако, ее дверь оказалась открыта. Я вошла в комнату, такую же роскошную, как и моя. Ретика сидела в кресле, обхватив колени руками. Спальня казалась слишком большой для этой маленькой девочки. Ретика была одета во вчерашние шорты и цветастую майку.
— Доброе утро, Ретика, — сказала я. — Нам пора на завтрак.
Она только покачала головой и ничего не ответила, а затем исчезла, будто ее и не было здесь.
— Ретика, ты не можешь пойти на завтрак невидимой. Это просто неприлично.
Она не отвечала. Я прошла туда, где еще пару секунд назад была Ретика, и когда я встала рядом с креслом, то почувствовала ее теплую ладонь до боли обхватившую мое запястье. Она потянула меня вниз и прошептала на ухо:
— Я не могу там появиться в таком виде. Я не думала, что мы едем в такое место.
Слово «такое» она выделила так сильно, словно и не надеялась, что я пойму, что она имела в виду. Ей было стыдно появляться в столовой, и это меня расстроило. Некоторое время я не знала, что сказать. В конце концов, я бы и сама не вышла из дома в таком виде, но Ретике было шестнадцать, она была юным и нежным существом, и мне хотелось ее утешить.