Децемин же был действительно очень юн, но красота не давала его юности выглядеть трогательно. Большие, синие глаза, надменные и холодные, пухлые губы с изгибом таким совершенным, что их хотелось целовать — эти черты лишали его столь свойственного молодым людям очарования нелепости. Его лицо было идеально, каждая линия казалась совершенной. Я даже не могла подумать, что его нарисовал художник — человеческая рука не способна была создать ничего столь прекрасного.
Я почувствовала, что если взгляну на него снова — заплачу, от счастья, что могу лицезреть нечто столь красивое.
Когда он поставил бутылку вина и бокалы на стол, я увидела его руки, потрясающие, словно вырезанные из мрамора каким-то безумным в своем таланте скульптором.
Он хотел налить мне вина, но я закрыла свой бокал рукой.
— Я не пью по утрам.
— Вы многое теряете! — сказал Северин. — Кроме того, из его рук я принял бы что угодно, даже яд.
Когда Децимин налил Северину вина, тот коснулся его затылка, словно хвалил собаку. Это был собственнический, отвратительный в своей унизительности жест, намекающий на большее. Я увидела, что на лице Децимина отразилось отвращение. И это выражение, придавшее его глазам хоть какую-то долю человечности, позволило мне понять — этот златокудрый мальчик, как и стоило ожидать, не принцепс, не преторианец. Он — вор. Может быть, варвар, но скорее все-таки вор.
— Посиди с нами, послушай, что настоящие люди обсуждают.
Децимин молча сел рядом, выражение его лица снова стало отстраненно надменным, будто он замер, позируя для художника.
Отвращение, которое испытывал этот красивый юноша говорило о том, что он здесь против воли или от безысходности.
— Вы ведь не будете говорить мне, что занимаетесь сутенерством, господин Северин. Разговор с вами в таком случае окажется пустой тратой времени.
— Я занимаюсь всем понемногу, — засмеялся он. — Но вы не угадали. Без сомнения, наши дела далеки от того, что позволили бы себе идущие по Пути Человека.
Он сказал позволили с затаенным презрением, которое, тем не менее, не слишком сложно было заметить. Как и все, кто ходил Путями Зверя, он не имел уважения ни к чему и ничто не считал святым, кроме удовлетворения и своенравия. Я любила это в сестре, но чужие люди с такими убеждениями пугали меня.
— Однако, мы обвиняемся голословно.
— И я должна поверить вам?
— Я бы хотел, чтобы вы поверили мне, однако, как императрица, вы ничего не должны.
Децимин оставался безучастным, я то и дело возвращалась взглядом к нему, а потом отводила глаза, не в силах выдержать его красоты. Северин продолжал лениво гладить его по затылку, словно домашнее животное.
Что я, среди прочего, не любила в идущих Путем Зверя — они никогда не говорили ясно, отличались какой-то беспричинной и иногда опасной лживостью. Такой была и сестра, но ей я прощала все.
— Что ж, — сказала я. — Если вы не считаете нужным посвятить меня в суть вашей проблемы, я не считаю нужным тратить на вас свое время, господин Северин.
— О, почему вы же вы принимаете мою бережность к вашей душе за изворотливость? — Северин взглянул на потолок, словно на нем был написан ответ, затем дернул Децимина за волосы. Потом неохотно уступил мне, сказав:
— Мы содержим несколько опиумных точек в Делминионе. У них все еще нет доказательств, и они не могут нас арестовать. Но, полагаю, они могут поступить по-другому.
Несколько. В небольшом курортном городе. Я постаралась не показать своего отвращения. Зато я поняла, отчего в этом темном помещении царит такой сладкий, лакричный запах.
— Вам придется отказаться от этих забав.
— Мы откажемся. Я уверяю вас, моя императрица, эта коммуна больше не нарушит покой Делминиона. Но нам нужно исчезнуть. Вы ведь знаете, как поступают Чистильщики, правда?
Я знала. Если преступник представлял какую-то реальную опасность для людей, был убийцей, наркоторговцем или сутенером, в живых он не оставался. Кое-кто удостаивался показательной казни, но если у человека имелись деньги и связи, способные воздействовать даже на суд, в дело вступали Чистильщики.
Говорили, купить их было невозможно, как и наказать за действия, в общем, противоправные. С отпущенными из зала суда людьми частенько совершались случаи несчастные и непредсказуемые. Да и в тюрьме много что могло приключиться.
Я не одобряла эти методы, они были для меня дикими, и в то же время части меня казалось правильным уничтожать людей, которые ломали чужие жизни в буквальном или же переносном смысле.