— Ты прекрасен.
— Я отмечен нашей богиней, — сказал он. Он отреагировал на мои слова скучающе, они были ему привычны и даже сходящие с губ императрицы не достигали его сердца.
— Тебя здесь обижают?
— Я сам это выбрал. Мне хотелось другой жизни.
То есть, он был с ними еще до войны? Мне стало очень обидно и горько за этого безупречно красивого мальчика. Его красота преодолевала границы между народами, которые я так тщательно соблюдала в своем разуме. Мне было абсолютно все равно, вор он, варвар или кто-либо еще. И я чувствовала отвращение к себе — пораженная красотой, я вела себя поверхностно.
Я достала из сумочки блокнот и ручку, записала адрес «Флавиана», который он, впрочем, скорее всего знал и свой телефон.
— Теперь ты можешь жить совсем другой жизнью, Децимин. Ты свободен.
— Я не свободен, — сказал он быстро, потом пожал плечами. — И никто не свободен.
— И все же, если ты захочешь, ты можешь позвонить мне. Я попробую тебе помочь.
— Кем я тогда стану? — спросил он.
— А кто ты здесь?
Я с трудом отвела взгляд, мне стало стыдно.
— До свиданья, Децимин, — сказала я. — Помни, что ты всегда можешь обратиться ко мне.
— Прощайте, моя императрица.
Я спустилась по лестнице, слушая только собственные шаги. Децимин все еще стоял на лестничной клетке. Наверное, докуривал.
В трамвае я уже не обращала внимание на его плавный ход и вид за окном, только перечитывала раз за разом письмо. Сестра хотела защиты для этих людей, и я дала ее им. Фактически, я поступила единственно возможным образом. Можно было отправить их за границу с поддельными документами, но там над ними не было бы никакого контроля.
Как и все принцепсы, идущие Путем Человека, я мастерски умела не обращать внимание на зло, которое совершается далеко от меня. Но не могла игнорировать зло, столкнувшись с ним лицом к лицу.
Добравшись до «Флавиана», я поднялась в свой номер, приняла душ и переоделась, чтобы пойти на пляж.
Поступила ли я правильно? Наверное, я не смогла бы позволить себе иного поступка — шаг в любую сторону от того, что я сделала, лишил бы меня покоя.
Но сейчас я чувствовала себя хорошо.
Кассия и Ретики на пляже не оказалось, но они вполне могли все еще гулять по городу, в конце концов, они прежде не видели Делминиона. Я подумала, что могу позволить себе не волноваться еще пару часов.
Я сидела в плетеном кресле у моря и читала мемуары одного из наших лучших генералов. Он погиб на войне в Парфии, а его незаконченную автобиографию издала жена. Меня завораживали мысли давно умершего человека. Эта светлая голова давно не существовала, а зафиксированные мысли казались засушенными цветами. В этом восхищении умершим, радости от незаконченности, было нечто кровожадное.
Иногда я отвлекалась от чтения и доставала письмо. Я смотрела на него, и ветер, наряду с запахом моря, нес запах ванили. Я забывала, где я, и сколько лет прошло с тех пор, как мы жили здесь летом, росли, как иллирийские цветы.
Когда я поднялась на свой этаж, чтобы переодеться и пойти искать порученных мне детей, я увидела в коридоре Ретику. Она поставила на пол сумки и возилась ключом в замке.
— Ретика!
Она вздрогнула, потом смущенно улыбнулась.
— Здравствуйте.
— Ты уже купила себе одежду?
Она кивнула. Дверь ей поддалась, но некоторое время мы обе не шевелились и стояли молча. Мне нужно было поладить с ней, поэтому я спросила:
— Покажешь?
Ретика поманила меня рукой. Она предпочитала не говорить, если можно было. Я села в кресло, а Ретика стала раскладывать передо мной купленную одежду. Смешные майки, цветастые юбки и джинсовые шорты, несколько умилительных, слишком длинных для Ретики свитеров. Количество вещей явно не соответствовало количеству денег, которые я дала Ретике. Я вздохнула.
— Ты ведь хотела одеться соответственно месту.
Тут Ретика улыбнулась, обернулась ко мне с майкой, разрисованной смешными оленями, в руках.
— Но вы ведь сами сказали мне, что я могу просто быть самой собой. А чтобы не мерзнуть, пока я буду самой собой, я купила свитера.
Я вдруг засмеялась, а затем засмеялась и Ретика. Это было не свойственно нам обеим, а потому вдвойне приятно.
В этот момент дверь открылась, с присущей ему бесцеремонностью к нам заглянул Кассий.