А в день свадьбы моей сестры я верила ей на слово.
Сестра поднялась, покрутилась перед зеркалом, ее пальцы скользнули вдоль тела, словно она проверяла сохранность важной вещи. Она обернулась ко мне и с девичьим, хитрым трепетом спросила:
— Сегодня я красивая?
— Ты красивая всегда, но сегодня ты — богиня.
Она внимательно посмотрела на меня, словно решала, не вру ли я, потом протянула руку и коснулась тонкими пальцами моей скулы.
— Помоги мне одеться, Воображала. Ты ведь не хочешь, чтобы твоя сестра запуталась на пути к своему жениху?
Надевать тогу было, на мой вкус, намного сложнее, чем завязывать галстук, кроме того и делать это приходилось куда реже. Традиционные одеяния наших предков использовались только в свадебных церемониях, как знак уважения к нашему богу, с радостью наблюдавшему за светлыми празднествами своего народа на заре времен.
Обвязать кусок тяжелой, громоздкой ткани сложного покроя правильным образом самому было совершенно невозможно, так что мы с сестрой вместе учились делать это с помощью родственников и видеофильмов. Сначала было забавно, а потом даже интересно, насколько сильно мы можем испортить безупречную алую с золотым ткань, если будем тянуть ее в разные стороны.
В какой-то момент, однако, у нас стало получаться, и мы радостно тренировались снова и снова. Так что в самый ответственный день все вышло легко и приятно. Я обернула алую тогу поверх белой туники сестры и отошла, чтобы посмотреть на результат.
Эпоха тог давно миновала, в повседневной жизни о них напоминали разве что широкие полосы ткани идущие от плеча наискосок на официальных костюмах, однако они были пришиты и оборачивать их самостоятельно было не нужно. Я и не представляла, что подобный анахронизм может смотреться на ком-то так невероятно.
Сестра словно сделала шаг из темных эпох до великой болезни, она стояла передо мной, прекрасная, знатная римлянка, с нежными цветами в драгоценных, золотых волосах. Алый шел ей, придавал величия и опасности.
— Ты так красива, — прошептала я.
— Вот что я называю искренним комплиментом, Воображала.
Она села у туалетного столика, взяла подводку и принялась выверенным движением вести стрелку по веку, ровно-ровно над ресницами.
— Как думаешь? — спросила я. — А у меня когда-нибудь будет жених?
Не то чтобы я хотела, но меня одолело детское любопытство.
— Будет, — сказала сестра, задумчиво глядя в зеркало, словно раздумывая, рисовать ли вторую стрелку или пойти так. — Но это, конечно, должен быть очень настойчивый человек. Не думаю, что ты быстро согласишься.
— Я просто не хочу связывать жизнь с кем попало.
— Не ты связываешь жизнь с кем-то, Воображала, а жизнь с кем-то связывает тебя.
Я замолчала. Мне стало противно и жутковато, потому что я не хотела, чтобы жизнь связывала меня с кем-то, в этом было принуждение мне отвратительное, я не хотела сближаться с людьми.
Тогда, дорогой мой, я еще не знала, как жизнь свяжет меня с тобой, еще не испытала ужаса и позора, которые ты принес мне, и не догадывалась, насколько буквально буду связана с тобой — своей страной, своим ребенком. Я еще не знала, и в то же время что-то во мне уже испугалось, надломилось, как стекло и похолодело, как лед.
— Но он будет любить тебя, Воображала, — сказала сестра. — Потому что ты нежная и сама способна к любви. Она захочет добиться этого от тебя, потому что при встрече ты будешь холодна, но он почувствует, сколько тепла ты способна дать и захочет его.
Все это были пустые, девичьи разговоры, вызывающие романтическое возбуждение истории, которые никогда не сбываются, и тогда я испытала от ее слов восторг и вдохновение, а потом долгое время представляла себя героиней какой-то мутной любовной истории, где мужчина не был никем конкретным и не имел определенного лица, меняя облик вместе с моими пристрастиями к знаменитым актерам. Я и представить себе не могла, дорогой мой, тебя. Ты насмешка над мечтами маленькой девочки. Ты смел, потому что твой разумом затуманен. Ты добр, но способен на невероятную жестокость. Ты красив, но эту красоту не оценишь, потому что ты ведешь себя так, словно у тебя нет тела. Ты обаятелен, и в то же время нереален, словно актер, пользующийся эффектом отчуждения, не проживающий, но лишь показывающий.