Я рухнула на кровать, раскинув руки, словно падала с большой высоты, закрыла глаза, и именно в этот момент в комнату постучались.
Домициан уже был здесь. Скоро все должно было начаться.
Сестра привела в порядок мою белую тогу, а я поправила прическу, и мы пошли вниз. У лестницы сестра замедлилась, увидев Домициана, стоявшего внизу.
Гости, фрукты и мраморные купальни, дорогие подарки и щелчки фотоаппаратов — все это следовало потом. Таинство, которое должно было произойти сейчас дозволялось видеть лишь близким родственникам жениха и невесты.
Я быстро спустилась вниз, чтобы посмотреть, как сестра сойдет с лестницы. Она шла, чуть придерживая полы тоги, с очаровательной, вовсе не свойственной ей на самом деле беззащитностью. Сестра была очень ловкой, но сейчас создавалось ощущение, что она вот-вот упадет. Наверное, это чтобы Домициану хотелось подхватить ее.
Он смотрел на сестру восхищенно и нежно. На нем тоже была тога глубокого, синего цвета, который ему с одной стороны шел, а с другой — делал еще бледнее.
Мама и папа стояли чуть поодаль, ближе к двери. Мама утирала платком сухие глаза, папа выглядел самодовольным — еще бы, ведь он нашел сестре самого лучшего мужа.
Родители Домициана, такие же приятные, серьезные и блеклые, как он, стояли чуть ближе к лестнице, переживали, наверное, что в самый последний момент свадьба их сына с будущей императрицей сорвется. Как же они, наверное, были счастливы. Так счастливы, что от радости на каждом лица не было. Ты когда-нибудь замечал, мой дорогой, что счастье в его терминальном проявлении не отличить от страха — те же замершие черты, то же неверие в глазах.
В самое лучшее и в самое худшее мы никогда не можем поверить до конца.
Даже многочисленных братьев Домициана, в честь торжественного дня, удалось заставить вести себя прилично. Они стояли в линейку, от самого высокого к двухлетнему малышу, превозмогающему усталость и скуку.
Мне казалось, сестра спускается вниз бесконечно. И я была не против, чтобы этот момент длился как можно дольше, настолько она была прекрасна. Домициан протянул руку, помог ей преодолеть последнюю ступеньку, и она стала, как богиня сошедшая на землю. Сестра подалась к Домициану, что-то прошептала ему на ухо, и я увидела, как отчетливо он покраснел. Зато и синяя тога стала выглядеть на нем лучше.
Мама подошла к сестре. Она была чудесно одета, накрашена и причесана, выглядела младше нас сестрой, и в то же время я видела ее зависть.
В последнее время мама намного лучше общалась со мной, чем с сестрой. Я была никем, сестра же была лучшей версией мамы — еще красивее, еще знатнее, и с будущим еще более сияющим.
Мама вложила в руки сестры букет из сухоцветов и пшеничных колосьев по давней традиции, и я удивилась, насколько уродливым смотрится этот букет рядом с сестрой. Насколько уродливыми смотрелись бы любые цветы.
Сестра коснулась губами маминой щеки, но мама приняла это с обжигающим холодом, не шевельнувшись. Папа обнял сестру, бережно, но в этой аккуратности не было ничего от любви, словно она была хрустальной вещью, которую он боялся разбить.
Домициан взял сестру под руку, а папа открыл перед ними дверь. Мы, всей процессией, двинулись в сад. За забором, с другой стороны дома, ревела толпа. Они ждали, когда совершится свадьба между императорской дочерью и безвестным, безликим политиком, который с сегодняшнего дня станет звездой.
Голос толпы казался мне прибоем, и я подумала о море. Мы шли сквозь сад, насыщенная летняя зелень источала аромат вечной юности. Я сорвала с куста одну из камелий, подбежала к сестре и поместила цветок ей за ухо. Это был мой последний шанс прикоснуться к ней, пока она еще не стала женой Домициана. Сестра поймала мою руку и погладила пальцы.
Я увидела храм. Сегодня он был украшен цветами, а земля была умощена вином и медом, дух от которых поднимался и тепло окутывал меня. Мы не вступили в храм, сегодня он был только для двоих влюбленных. Я подошла ближе всех, настолько, что даже поймала укоризненный взгляд мамы.
Шаги сестры и Домициана гулко отдавались у меня в ушах, и я с неослабевающим вниманием следила за ними. Домициан нежно вел сестру, и я поняла — он будет хорошим мужем. Потому что он не видел ее настоящей. Думал, она хрупкая и прекрасная куколка.
Тем лучше.
Они остановились у статуи, встали на колени, покорные воле бога, который однажды спас наш народ.
— Бог мой, — начал Домициан. — Позволь мне взять в жены любовь моего сердца, чтобы мы были счастливы и довольны, а оттого добродетельны. Позволь нам усладить твой взор благочестивой жизнью и в мудрости твоей распорядиться властью, которую ты дал нам.