О, не сомневайся, я ее испытала.
— У меня для тебя кое-что есть, моя любовь, — сказал он. Грациниан произносил эти слова с такой искренностью, которой прежде я не слышала ни у кого. Он достал из кармана легкой охотничьей куртки флакончик — золотой, восточный, с узким горлышком и тонким орнаментом. Открыл его и поднял руку, давая сестре вдохнуть аромат. На ее лице отразилось удовольствие, хотя и слабое — пустота мешала ей ощущать.
— Что это? — спросила она. Грациниан засмеялся. Он достал из сумки на поясе нож с тонким лезвием, повалил сестру на землю и раздвинул ей ноги. Я увидела порезы, складывавшиеся в орнамент, схожий и одновременно иной, чем на флаконе.
Он оставлял на ней столько боли. Я почувствовала ревность и отвращение. Грациниан провел ножом по тонкой, беззащитной коже ее бедра. Узкая, неожиданно глубокая линия довершила часть орнамента, он словно сразу обрел художественный смысл, одна линия как будто изменила пропорции, и я увидела, что это красиво.
Что Грациниан творил на ней? Он оставил пару капель из флакона на ране, и сестра зажала рот, чтобы не закричать, от ее приглушенного стона взметнулась в негостеприимное небо пара лесных птиц.
— Как больно! — сказала она, и в голосе ее были слезы. Ощущение мгновенно отбросило назад поглощавшую ее пустоту. Обычно мне требовалось на это не меньше десяти минут.
Грациниан справился за несколько секунд.
— Я никогда не испытывала такой боли, — глаза сестры загорелись страстью и надеждой.
— О, я не сомневаюсь, — сказал Грациниан. Он поцеловал ее, коснулся пальцами раны, надавил. Все это было в его понимании прелюдией, лаской. — Я несколько дополнил его. Было сложно, но я хотел добиться чего-то потрясающего. У меня получилось, правда?
— Оно жжет меня изнутри.
— Так и должно быть.
Некоторое время они целовались. Я смотрела на свои коленки, перепачканные в соке упавших ягод. Мне было стыдно, и в то же время я ощущала знакомую тяжесть внизу живота.
Насытившись лишь настолько, чтобы раззадорить аппетит, они явно не спешили приступать к главному, дразня друг друга. Грациниан слизал свежую кровь с ее бедра, сестра зашипела от боли, наверное капли жидкости еще оставались на коже, затем отстранился, вскочил на ноги.
— Ты невероятно разбираешься в ядах, — выдохнула сестра. — Я восхищаюсь этим.
— В Парфии это не такой уж редкий талант. А это, кстати, не яд. Если только у тебя не слабое сердце.
Сестра медленно прошлась рукой по своим ребрам, скользнула к животу, затем к груди. Грациниан медленно снимал с себя одежду, наблюдая за ней.
— Я принес тебе и еще кое-что. Чуть менее ценное.
Он прошелся по траве, поднял, валявшуюся там лисью шкуру. Наверное, бросил ее там, когда устремился к сестре, а я и не заметила. Шкура еще сочилась кровью, а изуродованная голова, лишенная нижней половины черепа, казалось, еще могла видеть и страдать.
Обнажившись, Грациниан накинул шкуру себе на плечи, испачкав свою золотистую кожу кровью. Движения его стали первобытно ловкими, притягательно опасными. Сестра завлекающе улыбнулась ему.
— А как же малышка Октавия? Неужели, мы никогда не возьмем ее третьей?
— Малышку Октавию не интересуют отношения, милый. Ее возбуждает быть в стороне. Пусть занимается своей наукой, хотя она была бы счастливее, если бы могла писать стихи.
Затем улыбка сестры стала холоднее.
— Ты ее не достоин.
Грациниан только засмеялся, запустил пальцы в остатки лисьего черепа, попробовал на остроту окровавленные зубы. И это отвратительное действо выглядело у него естественно и красиво. Он подмигнул сестре.
— Ты совершенно не боишься смерти, — сказала она. — Для многих даже видеть смерть — чудовищно.
Глаза Грациниана засияли.
— О, смерти я жду. Мы все возвратимся в мягкую землю, из чьих соков вышли когда-то. Разве не прекрасно возвращаться домой?
Последнюю фразу он сказал словно бы за мертвую лисицу, потешно двигая ее изуродованной головой.
— В таком случае, — сказала сестра. — Я попрошу у тебя кое-что.
— Проси осторожнее, любовь моя, потому что я выполню любое твое желание.
Если бы я только знала тогда, о чем они говорят. О, если бы я знала это, или если бы я не слышала этого разговора вовсе.
Все было бы лучше, мой дорогой, за все иное я бы себя простила.
Глава 14
В целом поездка была скорее приятной. Я взяла в аренду машину настолько неприметную, насколько возможно, и ехала по чудесной иллирийской дороге вдоль блестящего, как сапфир, под ослепительным солнцем моря.