В мерзости и дряни была прекрасная свобода, которую я всегда боялась даже представить. Я видела, как Северин таскал за волосы Кошку, и как Эмилия и Волчица ласкали друг друга с ожесточенной нежностью.
И мне нравилось смотреть. Стоило признаться, я даже ждала, что кто-нибудь умрет. Я не собиралась переходить черту, но где-то внутри меня взрывалась правда обо мне.
Я любила жестокость.
Но я не была жестокой. Это были две разные вещи. Я хотела бы убить каждого из них, но, пожалуй, не решилась бы даже ударить. Я не знала, слабость это или сила, я просто смотрела, как все погружалось во тьму.
Я думала о том, что делала здесь моя сестра. От чего она получала удовольствие, кому причиняла боль, к кому проявляла нежность?
А потом Северин вдруг схватил из-под диванной подушки, так любимой моей мамой, пистолет и выстрелил в центральную из драгоценных фигурок балерин. Она разлетелась на осколки, и я от неожиданности только вздрогнула, не сумела даже ничего сказать. Белый фарфор в темноте казался почти светящимся, и его осколки были похожи на искры полыхнувшего белого огня.
Они сохранили все в таком порядке лишь для того, чтобы уничтожить это у меня на глазах, подумала я. Я хотела велеть Северину прекратить, но у меня не получилось, словно что-то сковало мой язык.
Молчание, все должно было происходить в молчании, вспомнила я. Что-то проникало сюда, но голосом его было не остановить.
Если уж быть совершенно откровенной, то это вовсе нельзя было остановить, ничем и никогда. Оно пришло сюда вне человеческой власти и уйдет только по зову того, кто…
Я не сумела додумать эту мысль до конца. Теперь, в темноте, я уже не могла понять кто и где. Черные маски стали вовсе неразличимыми, а тела двигались быстро и беспорядочно, так что никого было толком не рассмотреть.
Но кто и где, в сущности, было уже не важно.
Они были сцеплены, связаны силой желания, силой страсти, благословением нашего бога, его дурного лика. Я смотрела, как разлетаются на куски изящные фигурки, вспарываются подушки и обивки кресел, хваставшихся еще недавно своей безупречной вышивкой.
На пол рухнула люстра, отстреленная кем-то от потолка, под ножами всхлипывали обои.
Я не чувствовала боли, хотя, конечно понимала, что стоит их остановить. Я смотрела, как эти неприятные мне с самого начала люди разрушают мой мир. Разрушают то, что я так любила с самого детства. То, что было символом моего счастья.
Мои сокровища.
Они громили гостиную, но не приближались ко мне. Я сидела в своем кресле и смотрела на то, как в темноте исчезает все, что я любила. Я боялась, что однажды снова станет светло.
И в то же время я не могла разозлиться. Словно эти чудовищные люди исполняли мое собственное желание, спрятанное так глубоко. Словно я ненавидела здесь все, хотя и думала, что любила.
Словно после смерти сестры, я не могла ей простить, что она оставила меня, и не могла простить этого всему, что связано с ней.
Глухие удары, звон стекла, треск рвущейся ткани, все это ужасало меня, и в то же время я испытывала удовлетворение.
Я взяла клубнику и не спеша откусила кусок от крупной, вкусно пахнущей ягоды. Как же все это было прекрасно.
И как чудовищно. Я знала, что ничего не поправить. Конечно, за деньги я смогла бы восстановить здесь все, но что-то уходило навсегда.
Что-то символически исчезало вместе с моей сестрой. Я чувствовала себя царицей древности, укладывающей в ее могилу сокровища.
Эти сокровища не были золотом и драгоценными камнями, нет, они были еще дороже, они были нашими воспоминаниями, нашей жизнью.
Я поняла, что плачу, но слезы не были горькими. Они очищали меня, словно вместе с ними уходила и боль. Ощущение было такое, будто после болезненного спазма длиною почти в полгода, мое сердце расслаблялось, а я уже отвыкла его не чувствовать.
Грохот и шум прекратился. Люди Зверя подползали к столу на коленях, они брали окровавленными, натруженными руками фрукты. Прорези на их масках снова были открыты, и я увидела, как их губы пачкает ягодный сок, похожий на кровь.
Они ели жадно, не задумываясь о том, как выглядят и, казалось, вообще не обладая человеческим разумом в полной мере.
Я сидела, окаменев. Мне было плохо, и в то же время хорошо. В темноте я едва их видела, а в редкие секунды, в которые мое зрение выхватывало кого-то из напряженной черноты, они казались отвратительными.