Губы у него были теплые, а руки осторожные. Я испытала страх, и сердце забилось чаще. Я снова ощутила собственное существование с какой-то болезненной ясностью. Зародившийся во мне огонек был крошечным, угрожал потухнуть, а мне нужно было запалить большой костер. И тогда я стала отвечать ему. Я сама себя предала, чтобы ощутить боль и страх, ощутить их сильнее. Я все еще ненавидела его и только поэтому чувствовала себя живой. Он целовал меня долго и нежно, а мне было так противно, потому что я вспоминала, как он срывал с меня одежду. Потому что он варвар, безумный и неполноценный, даже не совсем человек. Потому что в последний раз, когда он был так близко, я видела свою мертвую сестру.
Я презирала его и презирала себя, стараясь ухватиться за чувства, за ощущения, за мысли. Я раскручивала, развинчивала, разбирала саму себя, ища то, что могло принести мне боль.
Я желала его. О, как я желала его. Я льнула к его теплу, потому что здесь, в этом страшном месте, в которое превратился мой дом, в этой удушающей саму жизнь темноте, он был мне самым родным на свете.
У меня не осталось никого, кроме него, и я желала его тепла. Любого тепла.
Я боялась, что из-за пустоты, которая поселилась во мне, что-то случится с малышом.
Я боялась, что сейчас сюда войдут Эмилия и Северин, и какой же позор я испытаю.
Я боялась, потому что понятия не имела, что такое ночь призыва, и что они готовили для меня.
Мне было больно. Боль возвращала меня.
Аэций был невероятно нежен. Я и представить себе не могла, что этот чудовищный человек может отдать мне столько тепла. И в то же время эта нежность, эта близость приносила боль.
Я чувствовала, будто каждое его прикосновение режет меня, и в то же время его ласка была исцеляющей. Я не знала, что могу испытать чувства столь противоречивые и яркие.
Аэций был вовсе не похож на то грязное животное, каким я видела и ощущала его в первый раз. Я могла бы представить на его месте другого мужчину, с легкостью — я всегда в совершенстве владела самообманом.
Но я должна была понимать, с кем я нахожусь, потому что боль этого осознания отрезвляла меня, приводила в этот мир, из которого меня едва не вырвала пустота. Я не представляла, как сестра могла жить с этим чувством внутри.
Аэций осторожно стягивал с меня платье, целовал мои плечи, легко, почти невесомо, коснулся губами груди. Я знала, что он все понимает. До последней ноты представляет гремящую между нами симфонию из страха, близости, ненависти и боли.
И только его нежность и ласка делали эти минуты выносимыми. Я неловко потянулась к пуговицам на его рубашке, стала расстегивать их, а когда ощутила под пальцами уязвимую кожу, впилась в нее ногтями.
Аэций позволял мне делать ему больно, и я кусала и царапала его, выплескивая все, что хранила в сердце. И понимала, что даже если бы я убила его — я бессильна была бы уничтожить, стереть собственные унижение и ужас.
В какой-то момент я осознала, что руки двигаются легко, язык слушается меня, а мысли стали ясными, даже слишком. И это чудо торжества моей жизни над пустотным и безвидным пространством внутри вдруг вселило в меня желание, и я стала целовать Аэция. Он на секунду отстранился, посмотрел на меня с удивлением, словно я была актрисой в театре, которая играла совсем не ту роль.
— Я хочу, — прошептала я и не добавила, что хочу его. Но это было той самой унизительной правдой, которая заставляла мое сердце забиться сильнее. Аэций долго ласкал меня. Я совершенно не знала, что делать, поэтому я ловила его руки и целовала пальцы.
Я была неловкой маленькой девочкой, которой мне, честно говоря, стоило перестать быть много лет назад. Но я нуждалась в нем, как никогда. И он нуждался во мне.
Когда он коснулся губами моего живота, я ощутила, как двигается ребенок, словно знает, что частичку этого мужчины я ношу под сердцем. Сейчас я понимала, почему Аэций, давным-давно, говорил, что мы едины: я, ребенок и он.
Где-то там, внизу, творились чудовищные песнопения, вплетавшиеся в мой слух вместе с его прерывистым дыханием, но мне было все равно. Впервые я не чувствовала, что жизнь ускользает, хотя, возможно, она ускользала именно сейчас.
Возможно для нас всех уже было невыразимо поздно.
Я чувствовала, как горячий узел внизу живота сжимается все сильнее, так что скоро это стало бы больно, и когда Аэций проник в меня пальцами, я застонала от удовольствия и стыда.