--Эй, ты!-- окликнул меня девичий голос,-- Не спи! Если ты здесь заснёшь, то уже не проснёшься.
Я медленно поднялся на ноги, отряхнул снег с одежды, осмотрелся по сторонам. За столиком, обитым жестью сидела девушка в зелёном пальто и чёрном берете. Её волосы мне показались тёмно-русыми, но вечер делал цвета неверными, окрашивая всё чёрным и только снег - сизовато-серым. Зажглись фонари: один из них осветил столик и шахматную доску на нём. Девушка играла сама с собой. Что не мешало белым фигурам иметь крайне нелицеприятное положение.
--Здравствуй,-- пробормотал я, поёживаясь. Холод начал пробивать мой свитер тонкими иголочками.
--Здравствуй... Нечасто тут люди появляются.
--Тут - это где?
--Ну... воин, умирая, уходит в Валгаллу. Если он умер воином. А сюда уходят те, кто умер поэтом.
--И ты значит, тоже?
--И я тоже. Только не жалей меня, пожалуйста. Один вон уже пожалел,-- девушка печально усмехнулась,-- сейчас придёт с хворостом.
--А как можно умереть поэтом?-- поинтересовался я.
--Для этого надо, для начала, быть поэтом. Чувствовать слова, чувствовать смысл и образ. Образов ведь без числа - за каждым словом миллиарды. Вот слово "любовь", например. Она ведь у каждого своя. И образ свой. Цвет, запах, вкус, форма, текстура... А поэт должен так слова подобрать, чтобы уже некуда было деться из тех образов, которые он сам вложил. Есть для любого образа точные слова, которые, если их соединить, только один этот образ и передают. Каждый человек знает такие точные слова. Кто больше, кто меньше. И настоящий поэт - это тот, который не прячет точные слова от других. Потому что для других эти слова - лекарство от непонимания, от одиночества, от боли. А когда поэт скажет все точные слова, которые может подобрать, он должен уйти. Чтобы не перестать быть поэтом. И тогда он придёт сюда.
--Тебе здесь хорошо?
--Хорошо. Здесь я не должна писать.
--Не должна?
--Тебе повезло родиться парнем. Причём, не поэтом. Рожать больно, чтоб ты знал. Ребёнка ли, стихи ли. А если стих рождён не в боли - грош цена ему. Знаешь, как стишок рождается или песенка? Сначала в душе узелок набухает. Крохотный такой, почти незаметный. И твоя сила начинает к нему стекаться. Он впитывает твоё счастье, твою любовь... И наливается болью. Чем больше он становится, тем больнее носить его в себе. А потом... Хлоп! Остро так, как будто ножом... И он на строчки разбрызгивается. А со стороны люди смотрят и завидуют: как она легко пишет! Здесь всего этого нет. И слава Богу!
--Стало быть, так оно будет лучше,-- я развёл руками, не зная, чего бы мне такого сказать, чтобы было к месту.
--А ты так ничего и не понял!-- рассмеялась девушка и бросила мне чёрного ферзя.
Фигура рассыпалась чёрным прахом едва коснувшись моих пальцев. Снежный мир рухнул. Снег растаял на глазах, залил всё мутной влагой. Не то дождь, не то слёзы, не то, просто кто-то ревёт под проливным дождём. И листва вокруг - коричневая, сгоревшая... мокрая насквозь.
Люди какие-то странные. Женщина напоминающая большую грушу в нелепом пальто, с причёской, похожей на один сплошной колтун. Завывает с хрипотцой, сквозь шелест дождя и шум толпы пробиваются отдельные слова. Низенький седеющий мужчина прячется вглубь кожаной куртки, словно там можно спрятаться от осенних осадков. Ещё одна женщина: злая, всклокоченная, вся целиком из морщин и мести, таскает за руку осатаневшую девчонку в тёмно-фиолетовой китайской куртке с серыми иероглифами на спине. Они бросаются на чёрный обвод толпы, пытаются кого-то найти. Не находят. Снова бросаются - слюна стекает со звериного оскала, но это только иллюзия. Ещё кто-то, прячущий лицо в носовой платок. И ещё... и ещё... оборот за оборотом вверх сквозь кружево раскидистых деревьев, сквозь промозглый обложной свинец в черноту и холод, где уже ничего никогда не будет, и только звёзды плачут снегом на опустевший город.
И я, проснувшийся на полу собственной комнаты в прицеле нечеловеческого взгляда. Человек в сером пыльнике стоит посреди зала. В каждой руке он держит по книге.
--Узнал?-- спросил он меня поразительно знакомым голосом.
--Что узнал?-- не понял я.
--Откуда приходит Бог.
--Что ты имеешь в виду?-- я снова не понял.
Человек в сером пыльнике пожал плечами. Только что в его руках были книги и вот уже глядят на меня два револьвера.
--Смерти нет,-- сказал человек в сером пыльнике и спустил два курка.
16.
Я проснулся на полу своей комнаты. Человека не было. Смахнув со лба прохладную влагу я встал. И попятился к столу. Нюрки тоже не было. Медицинский модуль цвёл сообщениями о выходе сканеров из зоны действия приёмопередатчика. На часах было три сорок ночи. За окном стреляли. А Нюрка была там, на улице, одна, ничего не видящая и не понимающая. Я схватил пистолет и выбежал во двор. Где-то взвизгнули тормоза, хрипло пролаял гаус. --Нюрка! Нюрка!-- заорал я. Откуда-то из темноты с сухим треском вылетел шальной разряд. Зеленоватый плевок врезался в стену и расплескался бирюзовыми искрами. Запахло озоном. Невдалеке слышались выстрелы.