Рановато нынче осень настала.
Я состряпал нехитрую снедь. Нюрка, не открывая глаз, съела свой завтрак - я кормил её с ложечки; пережёвывать и глотать она, к счастью, не разучилась.
А потом она опять подскочила и подбежала к окну.
--Смотри! Смотри день-то какой выдался! Солнышко как светит!
Я, на всякий случай посмотрел. Не было там ни хуя никакого солнца - только дождь моросил. А Нюрка щурилась невидящими глазами, словно её слепил невыносимо яркий свет.
--Давай пойдём гулять. К речке сходим, туда, за кольцо - помнишь, мы там в прошлом году сидели? Славно-то как! Ну чего ты молчишь? Чего ты хмурый такой.
--Нюра, нет там никакого солнца. И речки у нас тоже нет. Она пересохла чёрт знает когда.
Она меня не слышала.
--Зачем ты хмурый? Денёк какой, посмотри. Видишь, вон там, вон, у той многоэтажки пятно розовое, правда, здорово?
В двери позвонили. Я оставил Нюрку с её невидимым собеседником, а сам пошёл открывать. На пороге стоял обдолбанный в три пизды чувак в разрисованном дождевике.
--Меня Кислый прислал. Сказал, что продаст две за полтинник. Одну продавать не станет.
--Согласен на полтинник. Где найти этого придурка?
--Он будет ждать на старой плотине. Только я сначала ему позвоню. А ты иди, он как раз успеет.
Я попросил соседку ещё немного побыть с Нюрой, а сам отправился к ближайшему телефону-автомату.
Из-за состоявшейся беседы, я немного задержался и Кислый прибыл на место встречи первым. Он стоял на переброшенным над плотиной мосту и курил. Забавное местечко - в низине, над пересохшей рекой. Когда-то с этой плотины ловили рыбу. Теперь здесь разве что труп можно выловить из вязкой жижи, покрытой бензиновыми разводами. По ту сторону моста - руины промышленной зоны. По эту - импровизированная свалка. И ещё - деревья. Белые. Когда-то давно, когда блокадники бомбили завод, на нём разбилось несколько цистерн охуительно нездоровой химии. С тех пор листья деревьев стали белыми и твёрдыми, что твой пластик. Деревья умерли, а листья остались. Белые и твёрдые.
И посреди всего этого великолепия - Кислый. Дитя, бля, послевоенной анархии.
Я снял станнер с предохранителя и бодрой походкой двинулся навстречу пушеру.
--Здорово, хрен,-- я поздоровался.
--Здря, чувак. У твоей бляди охуенная чуйка на пиздатую хуйню. Гони полтинник, и ты невъебенно охуеешь с D.E.N'а. L'appetit vient en mangeant. Это - пиздец всем тотализирующим дискурсам под отдельно взятой черепной коробкой. Nihil est in intellectu, бля, quod non fuerit prius in sensu.
--Слушай, Цицерон, а чего вообще туда понапихано?
--Спроси лучше, чего туда не напихано. Der langen Rede kurzer Sinn, это информационный вирус. Биохимическая структура, которая временно перекрывает восприятие наводками из энергоинформационного поля. Вот только ты всё равно ни хуя не поймёшь. А через несколько часов отступает. Cessante causa cessat effectus.
Я сорвался. И вмазал Кислому в скулу без замаха. Ему хватило.
--Мэн, ты чё, охуел, бля, в натуре.
Я прыгнул на него и вцепился двумя руками в горло.
--Слушай сюда, уёбище. Не отступает ни хуя твой D.E.N, ни через несколько часов, ни через сутки,-- Кислый покатился по асфальту. Во многом, благодаря моему пинку,-- я тебя сейчас прямо тут урою, если не скажешь, как мою бабу из неадеквата извлечь.
--Noli me tangere,-- простонал дилер, прижимаясь спиной к чугунной ограде,-- хуй его знает. А если ты меня сейчас убьёшь, то узнаешь, какие люди за мной стоят. Да ты по любому, бля, встрял!
--Я уже знаю, какие люди за тобой стоят. И это явно не чурки.
--А при чём тут чурки.
--А при том, сральник ты, пиздючий, что ты пихал дрянь на их территории. И сейчас они будут прямо здесь про твою душу. А косоглазые, под которыми ты ходишь, ни хуя не сделают, потому, что войны не хотят.
--Вот сейчас, бля, всё брошу и стану твоих чурок дожидаться. Farewell, парень.
Он отбросил меня в сторону и подорвался бежать в руины, а я выстелил ему в спину из станнера. А потом сидел в руинах и наблюдал, как чурки приводят в чувства обездвиженного пушера, дабы тот смог в полной мере насладиться избиением по самым интимным местам и последующим погружением в радужную жижу под мостом.
Farewell, Кислый. При жизни ты был уёбищем. И сдох ты тоже, как уёбище.
Когда я вернулся домой, на Насте лица не было.
--Ну что уже случилось?-- спросил я, вкладывая обойму станнера в подзарядник.
--Что?-- Настя едва сдерживала слёзы,-- А ты посиди и послушай. Это невыносимо. Ты, Димыч, извини, но я так больше не могу.
И ушла, не оборачиваясь.
А время текло так вяло, как будто и не текло вовсе, а завязло давным-давно, а цифры на часах сменяются лишь в силу инерции - с каждой секундой всё медленнее и медленнее.