— Всё получилось? Никто нас убивать так и не пришёл.
— Судя по всему, — кивнул Вермайер.
Потом резким движением воткнул недокуренную сигарету в пепельницу и повернулся ко мне:
— Найдёнов, а меня можешь починить, также как починил Катюшу?
— В каком смысле починить? — аж отшатнулся я от его лихорадочно горящих глаз, — в каком смысле «также»? Вы это бросьте! Я ничего не чинил! Она всё сама!
Грустная улыбка тронула губы Вермайера.
— Хорошо, наверное, вот так потерять память. Творить невозможное, просто забыв, что это невозможно. Или забыть о том, кем ты был. Не выть от тоски по силе. Не завидовать другим. Не искать примирения с собой, а просто быть!
И столько боли было в этих словах…
Чёрт! Реально жалко мужика. Помог бы, нормальный ведь мужик, но без понятия, как это сделать.
— Чтобы творить невозможное, Август Пантелеевич, я просто умер, — только и нашёлся, что сказать ему я, — а потом каким-то чудом ожил, забыв, как вы сказали, что это невозможно.
— Умереть — это, хаос как, страшно! — вздохнул Вермайер, — именно поэтому я прячусь тут, в глухой провинции, чиню таких оболтусов, как ты и трясусь за судьбу единственного родного мне человека. Не решаясь умереть. Хотя, трусы и слабаки считают, что умереть — это всегда выход.
— Если побег от проблем, это выход. И перекладывание проблем на близких. Тогда да, — согласился я с Вермайером.
— Потому и живу! — снова вздохнул доктор.
Помолчали. Где-то вдали кто-то кричал. Кого-то, судя по крикам, жрали. Интересно, этим людям ещё можно помочь? Ночь прошла, твари, судя по всему, разбрелись по всему внешнему кольцу города. Где-то рушат здания, отсюда хорошо слышны взрывы, доносящиеся из промышленного сектора, людей гоняет явно неосновная масса вторгшихся. Если аккуратно, незаметно, выбраться за территорию школы, прошерстить близлежащие дома, подвалы. Может ещё есть живые? Отзовутся на наши голоса?
Поинтересовался у Вермайера. Вроде как он наш наниматель, по контракту мы защищаем его и лазарет школы.
Вместо ответа доктор махнул рукой куда-то мне за спину. Мол, смотри, потом спрашивай. Я обернулся и шокировано замер.
Из крыши лазарета в стылое небо тянулось… Тянулся… Огромный прямоугольный металлический столб, весь испещрённый какими-то письменами и рисунками, светящимися и находящимися в постоянном движении. Столб уходил на высоту метров десяти. На его вершине располагалась странная конструкция, напоминающая птичью клетку. Огромную, шарообразную забранную решёткой птичью клетку. Внутри клетки клубился густой, маслянистый, тяжёлый даже на вид, чёрный дым. Он медленно выдавливался сквозь решётку клетки наружу, но не опускался, а также медленно клубился на высоте этих самых десяти метров, неспешно расползаясь по округе и постепенно, с удалением от столба, теряя цвет, плотность и непроницаемость.
Захотелось выругаться. Столб отзывался теплом и знакомым шёпотом, даря комфорт и спокойствие, забирая тревоги и делая пространство, укрытое туманом, более мягким для меня. Более пластичным. Более отзывчивым. Родным.
Вот, оказывается, что я «родил», тужась ночью над запиткой связного артефакта. Мля! Целый столб! И нахрена?!
— Видишь? — поинтересовался Вермайер.
— Ага, — только и выдавил из себя я.
— Опиши, что видишь, — заинтересовался доктор, — а то для меня это какой-то угрожающий туманный сгусток.
Я описал. В деталях, красках и эмоциях.
— Вот и ответ на твой вопрос, — выслушав моё описание этого чёртового столба, подвёл итог доктор, — похоже, только из-за него нас не видят монстры Вторжения. Не видят, не ощущают и не лезут. Обычно, они ориентируются на чувство жизни. По нему быстро и спокойно находят всех живых, не укрытых под стационарными артефактами. Мы же, тут спокойно сидим и в ус не дуем! Курим, вот. Воздухом дышим. И, я думаю, если сунемся за территорию школы, можем лишиться эффекта невидимости. Сам как ощущаешь? Что может твой стационарный артефакт?
Я задумался над вопросом Вермайера. Как ощущаю? Хрен его знает. Сам столб не ощущался никак. Туман, плотными клубами сочащийся из клетки на его вершине, воспринимался как мягкое, приятное одеяло. Пространство, укрытое туманом, ощущалось спокойным, родным. Кусочком долины костей в этом жёстком, живущим по своим порядкам мире. Оно не гарантировало защиты, неуязвимости, но помогало скрыть от посторонних глаз само наше существование, искажая восприятие, сбивая концентрацию. Но, в случае прямого столкновения, защитить оно не было способно. И территория, накрытая туманом, была больше, чем территория школы. Намного больше. Я чувствовал, что большая часть города уже накрыта туманом и для всех, кто оказался под ним, наше существование, память о нас, желание нас найти, возможность нас найти, размывались, терялись или значительно усложнялись.