Санька открыл дверь и увидел своего друга. Он восседал в большом кожаном кресле. Дубовый, ручной работы стол, стулья оббиты той же кожей, ковёр, в котором утопают ноги – вот убранство кабинета, в котором обосновался вор в законе Калило. «Нескромно.» -подумалось Саньке. За полтора года, проведенных на свободе, Кадило округлился, заматерел. Волосы зачёсаны на прямой пробор, тонкие усики на гладко выбритом, холёном лице. Одежда кричала о безвкусии и дороговизне, что, похоже, очень нравилась её обладателю. Друзья крепко обнялись.
- Как ты? спросил Кадило, жестом приглашая Саньку присесть в кресло.
- Ушёл в бега зимой. Добрые люди в тайге подобрали чуть живого. Вылечили. Вот до тебя добрался. – Санька за три года так и не привык к воровской тарабарщине, говорил простым языком.
- А раз нашёл меня, проблемы есть?
- Да, ответил Санька - документы выправить нужно.
- А как сюда без ксивы добрался?
- Да есть паспорт одного хорошего человека. Но он не подходит.
Санька не стал рассказывать о Маше. Почему-то поостерегся.
- А я ведь маму твою, как ты просил, навещал. Извини, что долго не ехал к ней. Дела, брат, дела. Зря ты на лыжи встал. Оправдали тебя.
- Как? -опешил Санька.
-Баба одна вас подставила, а перед смертью покаялась. Как получилось, не стал у матушки расспрашивать. Сам теперь узнаешь. Знаю, что суд был, оправдали тебя. – он сделал глоток коньяка из пузатого бокала, добавил:
- Тут адвокат нужен хороший. Всё- таки срок тянул, может зачтётся.
До первой зорьки сидели два друга, вспоминая прожитые в неволе годы. Были они разные. Кадило – вор, и к жизни за решёткой привыкший. Не раз ему приходилось отправляться на казённые хлеба. Разного люда насмотрелся он за эти годы. Видел, как холёные маменькины сынки, попадая в эти жуткие условия, теряли быстро облик человеческий. За пайку хлеба шли на любые непотребные дела, забыв про честь и совесть, забыв о том, что он вообще человеком родился на этот свет. С Санькой всё было по-другому. Их, бывших богатеев и в каторжной робе сразу видно. Ждал Кадило, когда же и этот, новенький, сломается и под их воровскую систему ляжет. Слишком уж независимый, особняком держится. Долго ли протянет?
Но Санька держался. Приходилось ему и голодать, и драться не на жизнь, а на смерть. Но выживал Санька достойно. Со временем к нему привыкли, поняли, что мужик серьёзный. Живёт мирно, никого не трогает, но и себя в обиду не даёт. Только вот если появлялась возможность, с оказией, разжиться бумагой, всё время что-то писал. Кадило грамоте не был обучен. В тех «институтах», где он учился жизни, грамоту не преподавали. Подсев однажды к Саньке, спросил:
- Чё, бумагу зря мараешь?
- Почему зря? - настороженно спросил он у Кадилы.
- Ну так письма отсюда каждый день писать не положено, а ты каждый вечер, смотрю, сидишь, карябаешь?
- Я пытаюсь теорему одну решить Весь мир над ней голову ломает. И я туда же. Интересно.
- Весь мир пусть ломает, а ты бы делом полезным занялся, меня грамоте научи. А то через год на волю выходить. Буду Марух удивлять!
И начались у них уроки по ликвидации безграмотности. В России в те годы всего лишь тридцать процентов населения были обучены грамоте. И посему, грамотного человека на Руси встретить было непросто.
Нужно сказать, что по сравнению с Алёнкой Кадило ученик был никудышный. Рассеянный и невнимательный, он плохо запоминал буквы, слоги в слова не складывались. От того он сразу же загорался, как спичка, неправедным гневом, забросив за нары свою писанину. Санька терпеливо, но без заискивания, гасил эмоции ученика, усаживая его за тетрадку. Так, с грехом пополам, грамоту одолели. Кадило звёзд с неба не хватал. Читать, писать научился, и за то спасибо! Закончив уроки, вели долгие разговоры о прошлой жизни. Санька рассказывал о своей, и Кадило не переставал удивляться, почему так несправедливо жизнь устроена. Кому-то всё дала, а кто-то вынужден воровать кусок хлеба, потому что просто хочется, дорогой читатель, жрать! Когда от голода начинаются желудочные колики, и ты уже ни о чём не можешь думать, кроме как о еде! И в тот момент тебе совершенно всё равно, порядочно ты поступаешь, или нет, стащив у румяного булочника каравай хлеба, или у торговца на рынке большую рыбину.
Детство своё Кадило вспоминать не любил. Мама умерла рано. Не смогла оправиться после жестоких побоев пьяного отца. Ушла тихо, будто её и не было вовсе. Мало воспоминаний оставила в его памяти мама. Помнил только, как прятала она его в сарае от разбушевавшегося отца. И как однажды она, тайком, дала ему большую, сладкую конфету! Обидно было то, что он хорошо помнил, как выглядела эта конфета, помнил её незабываемый вкус.1 А вот лица маминого вспомнить не мог. Зато в память навсегда врезался животный ужас, который наваливался на него, когда порог избы перешагивал пьяный отец.