За окошком пуржило. Прохор с трудом приволок больного в баньку, уложил на полок и принялся нещадно лечить. Хорошо пропарив и промяв все косточки, натёр чудесной мазью от простудной хвори. Затем, опасной бритвой сбрил свалявшуюся шевелюру и густую бороду. Из всей этой буйной растительности вдруг проглянуло лицо молодое, с правильными, даже скажем, красивыми чертами. Тонкие, четко очерченные, брови, длинные, густые ресницы выгодно оттеняли изумрудные, цвета молодой зелени, глаза. Нос был прямой, не большой и не маленький. Скажем, подходил в пору к его лицу. Губы пухлыми не были. Они просто крупные, с четкой каймой по краю, что выгодно подчеркивало их красивый контур. Ростом он был повыше среднего.» Одного с Витьком роста и будут.» – отметил про себя Прохор. Он принёс чемодан Виктора, отобрал исподнее для раненого. Одевал осторожно, чтобы не причинить боль и без того намаявшемуся бедолаге. Принёс из избы Машину Сон-траву, не жалея, налил добрую порцию, заставил выпить.
Вдруг на щиколотках увидел две ровных, тёмных полосы
- Кандалы – догадался Прохор, хотя и по лохмотьям, что пришлось снять с парня, можно было догадаться, что он каторжанин.
– Жизнь прожить, не поле перейти, - подумал Прохор – кто сейчас скажет, кроме него, почему так в жизни сложилось? Поживём, увидим. Как жив – то остался? В лихое время надумал бежать. Зима. Немало ихнего брата сгинуло в Тобольских лесах. Кто замёрз, кого Мишка задрал, кого волки загрызли…. Последняя мысль больно уколола, прямо в сердце, даже дыхание немного сбилось.
- Витёк, эх Витька!!! Как так получилось? – И из глаз покатились слёзы. Крупные, частые как в детстве порой бывало, лились от обиды, а сейчас от беды. И ничего с этим не мог поделать здоровенный сибирский мужик, потому что это плакала душа.
За окошком буран неистовствовал уже третьи сутки. Словно сговорившись с природой терзала болезнь и без того исхудавшее тело Саньки. (так прозвал его Прохор в честь своего сына, три года назад сгинувшего в тайге.) Он прикипел за эти дни к своему пациенту. Не зная сна и отдыха, перепробовав все знания, которые передала ему знаменитая ведунья Прасковья, доживающая старость во флигеле, на дальнем дворе поместья Калугиных. К ней любознательный Прохор прибегал в свободную минуту, познавая искусство врачевания и удивляясь, как может простая травинка лечить тяжёлые недуги!
Болезнь не сдавалась. Словно клещами вцепилась она в бедного парня. Настал момент, когда у Прохора опустились руки. Перепробовал всё, что умел, но улучшения так и не наступило. Трое суток метался Санька в бреду, под глазами полукругом легли тени, дыхание стало прерывистым, жар не спадал. Прохор опустошенный и очень расстроенный, подошел к образам зажёг свечи и стал неистово молиться. Маша прислушалась к бормотанью Прохора, вникнув в суть его молитвы, опустилась рядом на колени. Ей вдруг стало жалко мятущегося в беспамятстве человека. Молитва плавно перешла в откровенный, по душам, разговор с Господом. Незаметно перешла Маша от проблем болящего к своей беде. Рассказывая всё без утайки, вывернула душу свою на изнанку, омыв её слезами горькими, прося об одном – убрать душевную боль и страдания, оставив светлую память и добрые воспоминания об ушедших близких. …Молились долго, от души.
Почти догорели зажженные Прохором свечи. Утомлённые и опустошённые, разбрелись они по своим лежанкам и мгновенно уснули.
Утро встретило их приветливо. Буран утих. Солнышко светло и ласково освещало избу. И уже от этого жизнь как будто умылась студёной, родниковой водой, и не казалась такой безнадёжной и непроглядной тьмой. Разговор вчера с Господом по душам перекроил Машину жизнь заново. Боль, свернувшись калачиком, забралась в самый потаённый уголок её души, утихла, словно задремала.
Проснувшись, Прохор прислушался. На полатях было подозрительно тихо. Ни прерывистого дыхания, ни бредового бормотанья слышно не было. Прохор с опаской подошёл к полатям, и от неожиданности вскрикнул:
-Ёшки – капошки! – он троекратно перекрестился. – Слава тебе, Господи! Живой!
Вопреки всем опасениям на Прохора глядел своими зелёными глазищами, измученный, исхудавший, но живой, Санька! ( С позволения читателя и лёгкой руки Прохора мы будем теперь его так называть.) В его глазах застыл немой вопрос: «Кто Вы?»
-Оклемался? – радостно воскликнул Прохор – уж и не чаяли мы с Мухой!
- Где я? – перебил словесную тираду говорившего тихим вопросом.
– У своих, не переживай. В обиду не дадим, а сами тем паче, не обидим! Я тебя, чуть тёплого, в сугробе нашёл. Еле выходил, думал, каюк! Ан нет! Поживёшь ещё, теперь уж точно, поживёшь! Видать, здесь зачем-то сгодишься.