В один из погожих, солнечных дней, ближе к обеду, к заимке подъехали четверо конных в форме жандармов. Они неистово заколотили кулаками в ворота, нетерпеливо выкрикивая» Хозяин, отворяй ворота!» Маша, увидев в окошко блюстителей порядка, спокойно сказала
- Запомните, мы с братом, Калугиным Виктором Ивановичем, едем домой из деловой поездки. Наш прииск называется «Пламенный». Документы у меня. Прохор, открывай!» Она взглянула Саньке в глаза и увидела в них замешательство и испуг. Чтобы как-то разрядить обстановку, подала ему кочергу и, подмигнув, сказала
- Побудь, братик, истопником, к вечеру морозец разыграется. Но мы -то Калугины, нам его бояться не с руки.
Первым порог заимки переступил огромный человек. Он с трудом протиснулся в дверной проём. Объёмный его живот опоясывал кожаный ремень, словно стальной обруч дубовую бочку. Он вошёл в избу, а впечатление сложилось, будто гора на огромных лапах, нанесла им визит. Протиснувшись в проём, освободил место второму. Этот наоборот, оказался совсем мал. Небольшого роста, сухонький, словно мышь, обогнув гору, прошмыгнул в избу. Выйдя на середину комнаты неожиданно зычным голосом, произнёс
- Доброго дня, уважаемые! Кем будете? По какому поводу здесь прибываете? Документы попрошу! - и он, для пущей убедительности, прихлопнул мелкой ладошкой по столешнице. Маша подняла на него глаза, и не удержавшись, рассмеялась. Ибо комичнее лица при исполнении представить было трудно. Саньке вид бравого «жандармика», (по-иному не назовёшь!) помог справиться с волнением, охватившем его при виде нежданных посетителей. Его тоже разбирал смех. Он повернулся лицом к печи, но плечи его предательски подрагивали, выдавая с головой.
Самое время, уважаемый читатель, описать Вам чудного парня при исполнении, по долгу службы заехавшего на одинокую заимку.
Лицо у маленького полицейского оказалось тоже маленьким. Мелким у него было всё: глазки, как две черные кляксы, смотрели требовательно и зло. Курносый, пуговкой, нос был вздёрнут безжалостно, отчего ноздри смотрелись, как ещё одна пара клякс. И под этим шедевральным профилем буйным цветом кустились, торчащие во все стороны, добротные усы! И последними штрихами к этому портрету были: шинель на вырост и огромные сапоги, видимо для солидности….
С трудом успокоившись, Маша, достав из дорожного саквояжа документы, протянула офицеру. Тот, конечно же, затаив обиду за столь нерадушный приём, решил покуражиться, отомстить за нанесённое унижение. Но, увидев фамилию в документах, осёкся. Нужно сказать, что слава о богатстве Калугиных перешагнула далеко за пределы Тобольска. Усмирив поруганную гордыню, обладатель роскошных усов отдал Маше документы. Улыбнувшись заискивающе, отдал честь и спросил, не захаживали ли к ним на огонёк подозрительные люди? Маша отрицательно покачала головой, а Санька добавил:
-Нет, не было никого. Тихо здесь
Жандармы удалились, а молодежь ещё долго смеялось, наблюдая в окошко, как человек - гора с третьей попытки взгромоздился на бедного коня, который никак не хотел отдавать седло своему седоку! Смех их прервал недовольный голос Прохора.
-Очумели вы, что ли? Над фараонами смеяться вздумали! И тебе ли, Санька! Я оробел, сердце зашлось, от страха! А им хаханьки! Ну мыслимо ли…- и не окончив фразу, подошёл к Саньке, обнял его и прошептал
- Ох, Санька, неужели обошлось? Я уж и не чаял… сынок, сынок!
Маша стояла рядом и Санька, протянув руку, привлёк её к ним, в тесный кружок. И они долго стояли, обнявшись, боясь вспугнуть посетившее их внезапно, чувство единения и родства.
Наутро Санька пошёл в лес, за дровами. Маша подозвала Прохора.
-Дяденька, подойди, пожалуйста, посоветоваться с тобой хочу.
-Что стряслось, Муха? - Прохор встревожился.
- Всё хорошо. Только выбираться нам с заимки пора. Скоро снег таять начнёт, распутица надолго задержит нас. Успеть до неё надо.Тётя Валя уж все глаза, наверное, выплакала. - Маша посмотрела на Прохора взглядом строгим, голос звучал непривычно, решительно. «Да, дела…-подумалось Прохору. – и не заметил, что Муха повзрослела. Разумная, вся в отца! Хозяйка настоящая получилась!», а вслух произнёс:
-Знамо дело, пора. Только как с Санькой быть? Бросить на произвол я, девонька, не смогу. Не чужой уж стал, душа болит и день и ночь!