Поцелуй — это мгновение, когда забываешь обо всём на свете. Он наполняет сердце радостью и теплом, а душу — умиротворением. В этот момент кажется, что весь мир принадлежит только двоим.
Губы касаются друг друга, и между ними пробегает искра. Она зажигает огонь страсти, который разгорается всё сильнее. Сердца начинают биться в унисон, и дыхание становится общим.
Поцелуй — это не просто прикосновение губ. Это общение душ, которое невозможно передать словами. В нём можно почувствовать любовь, доверие и привязанность.
Из нежного поцелуй вскоре превратился в напористый, яростный, облизав мои губы, Огинский проник языком мне в рот, а я и не сопротивлялась, лишь перевернула скрытую в стене панель, чтобы мы могли войти в ближайшие комнаты. Поцелуй все не заканчивался, он становился напористее, яростнее, завлекая нас обоих. Сердце Огинского билось, как бешеное, было понятно, что теперь он не остановится.
Меня не очень бережно кинули на кровать, нависнув сверху. Сейчас серо-зеленые глаза настолько потемнели, что невольно все инстинкты завопили об опасности, но я держалась. И вновь мои губы накрыли яростным, сметающим все границы поцелуем, после чего отстранились. Слишком медленно, как будто все еще желая помучить меня, Вениамин стал снимать одну за одной перчатки, бархатку, украшения… Легкие ткани и металлы невесомо касались кожи, вызывая табун мурашек.
Одним движением сорвав с себя китель, он стал расстегивать на мне корсет платья. Застежка за застежкой, медленно, но верно, моя грудь оголялась, становясь все более чувствительной из-за прикосновений его пальцев.
— Интересно, сколько же раз тебе говорили, что ты прекрасна? — в его голосе отчетливо слышались ехидство, насмешка, даже горечь.
— Ты — ни разу, — выдохнула я и, поднявшись на локтях, сама его поцеловала. Он сел рядом на огромную кровать, перетянув меня себе на колени, положив руки мне на талию и с каждым вдохом прижимая все сильнее, будто говоря, что я — его.
Разорвав на нем рубашку, провела по мускулистой, украшенной шрамами груди. Тогда у меня не было возможности его рассмотреть, а сейчас я впала в некий транс. Боже, какой же он красивый! И главное, что мой. Его немножко грубая рука скользила вверх, собирая легкое, почти что невесомое платье на поясе.
— Ты меня ждала? — мурлыкнул он, словно объевшийся сметаны кот.
— Ждала, но верность не хранила, — яростный взгляд буквально воткнулся в меня, прожигая насквозь, — понимаешь, нам, вампирам, раз в два месяца необходимо… Вот это, — я обвела рукой пространство вокруг, — без этого мы… Мы долго не существуем. А ты пропал на восемь месяцев, ни на одно письмо не отвечал, — я пальцем подняла его голову, так как сейчас была несколько выше, — вдруг ты решил отказаться от этой затеи?
Мою руку, которой я только что держала его за подбородок, взяли и, поднеся к губам, стали целовать каждый пальчик, потом ладонь, потом плечо, шея… Не сдержала сладострастного стона, когда он прикусил чувствительное место, потом скулы, нос.
Он снова завладел моими губами, нагло скользнув языком в рот, исследуя его, то и дело прикусывая мои губы. Как же мне в ту секунду хотелось большего, не передать словами. Он был как запретный плод, до которого я никак не могла дотянуться.
— А-а-х, — простонала я, когда его холодные пальцы коснулись меня между ног, растирая выступившую влагу. Мягко, но настойчиво, он продолжал ласкать меня там, пока не вошел пальцами, поймав мой стон своими губами. Размашисто двигаясь внизу, он повторял все свои движения вверху языком. Его казалось много, слишком много… Оторвавшись от моего рта, он опустился чуть ниже и, не разрывая зрительного контакта, обвел языком ореол соска. Насколько же это… Я не могла отвести взгляд от его потемневших глаз, что сейчас напоминали бушующее море. Как, откуда у него такая власть надо мной — я не понимала, но и не боялась, знала, что я для него — нечто большее, чем просто средство достижения цели. Называйте меня глупой, дурой — как хотите, но я была склонна верить ему, — а-аа, — закричала я, когда он зубами оттянул вершинку. Слишком сладко, слишком хорошо…
Пальцы вбивались в меня все настойчивее, доводя до пика наслаждения, заставляя выгибаться дугой и еще сильнее открываться для его ласк. Пока его рот занимался одной грудью, его рука исследовала другую, доводя до исступления. И вот, за секунду до пика он остановился, вытащил из меня пальцы с таким влажным и пошлым звукам, что, клянусь, могла бы — покраснела.
— Поздно смущаться, — усмехнувшись, прошептал он, а я только сейчас заметила, что платье откинуто в сторону.