— Ужин закажи на девять из «Сонаты» на свой вкус, — произнес, как ни в чем ни бывало. Гурман хренов.
— Может тебе еще борща наварить?
— Можешь и наварить, если умеешь.
— Слишком велико искушение добавить туда яд, поэтому я воздержусь. Сто пятая меня не возбуждает, как и современная исправительная система.
— Люблю твой юмор.
— Это была не шутка, — буркнула я в сторону Исаева, игнорируя его насмешливый взгляд, и хлопнула дверью, скрывшись в отведенной мне комнате.
Меня бы долго еще бомбило, но раздался звонок, и на экране высветился номер Самариной. И слушая ее бред вперемешку с соплями, мне почему-то становилось легче; она была снова беременна, а муженек ей снова изменял. Видимо, сей факт ее крайне расстраивал и удивлял, ибо по ее логике после первой измены он должен был все понять и больше так не делать. То ли святая наивность, то ли крайняя дурость, я не определилась еще в диагнозе.
— Кать, что мне делать? — всхлипнула Самарина в трубку после своей слезливой исповеди.
— Меня зачем об этом спрашиваешь? Зачем вообще тебе кого-то спрашивать о подобном? Ты все равно от него не уйдешь. Будешь прощать и принимать обратно, надеясь, что он изменится, утешая себя тем, что он так или иначе возвращается в семью, что он отец твоих детей и бла, бла, бла… Не вижу смысла раздавать советы, к которым никто все равно не прислушивается, — Самарина ненадолго замолчала, а потом выдала короткое:
— Ты сука, Катя, — скинула вызов.
Ну, лучше быть сукой, чем дурой, подумала я и пошла пить кофе.
Ужин в компании Исаева — то ещё развлечение, но сегодня было сорок дней со дня смерти Марка, поэтому крутившиеся мысли в голове задали и тему разговора.
— Забросить свою крысу в коллектив предприятия не так уж и гениально, — парировала попытку Исаева поумничать.
— А я разве что-то сказал про коллектив? Ты узко мыслишь и недооцениваешь многие фигуры в этой игре. Вернер был умным мужиком и после того, как отец передал управление фабрикой полностью в его руки, он быстро навел порядок во всем — от уставных документов до коллектива в целом. Сделал все так, что ни с одного бока официально не подкопаешься.
— И, тем не менее, ты это сделал. Знаешь, меня до сих пор удивляет, почему он тебя не перекупил, Соболь же смог.
— Соболю повезло, чистый фарт. Заказчик на Соболя был очень скуп и все издержки оплачивать не хотел, поэтому мне выгодней было принять предложение Александра Павловича, к тому же помимо хорошей суммы он предложил еще и свое расположение, а от связей с такими людьми только дураки отказываются.
— Расположение?.. — неприятная догадка пронзила разум, обдавая холодом и предчувствием чего-то гадкого.
— А ты думаешь, кто сливал твоего обожаемого Марка? — и предчувствие было оправдано.
— Ты лжешь, — тихо в неверии отрицательно повела головой.
— Так выглядит изнанка этого мира, когда на кону лямы и ярды, людям становится плевать на многие моральные аспекты.
— Он был старым другом его отца.
— Как видишь, это его не остановило. Есть хорошая поговорка, что долг платежом красен. Я лишь этим воспользовался в нужное время, вот и все. Преданных до могилы людей единицы, большая же масса с удовольствием всадит тебе нож в спину, если встанет выбор между их выгодой и твоей шкурой, и об этом лучше помнить всегда.
Мой судорожный вдох, взгляд в сторону, и слова Марка о преданности Соболя его отцу выстрелом в сознании. Поднялась из- за стола и, прихватив пачку сигарет с подоконника, вышла на лоджию. Пыталась дышать ровно, стараясь не сорваться. Его предали все, кому он доверял и в кого верил. Я тоже была в их числе…
Исаев вышел следом, я почувствовала, как он встал за моей спиной.
— Ты не сможешь отмотать все назад, не сможешь уже его предупредить, спасти, уберечь. Да и тогда не могла. Надо просто жить дальше, — спокойные, но горькие для меня слова. Я зажмурилась, вцепившись руками в край ограждения, стараясь удержать подступившие слезы.
— Это твой рецепт?
— Это единственный способ не сойти с ума, — это было странно слышать от Исаева.
Жжение глаз стало невыносимым. Первая слеза все же скатилась по щеке, обнажая все еще сидящую внутри меня боль. Он подошел ближе, с силой оторвал мои руки от балюстрады, разворачивая и прижимая к себе. Мой удар по его плечу один, второй, третий, как способ купирования собственной боли.