Трандуил улыбнулся широко, от всей души, и огляделся по сторонам. Ближайшие пару квадратных лиг леса очистились, позабыв о тьме, но это было только начало.
«Велик Дориат, — подумал король, — и сколько трудов еще предстоит, прежде чем он действительно вернется к жизни!»
«Опять он с этой песней все сидит! Нет бы делом занялся уже!» — Куруфин отбросил инструмент, не желая более работать в кузнице. «Сколь ж можно заниматься ерундой?!» — ярость вскипала в крови, побуждая нолдо ворваться к сыну и изорвать в клочья никчемные бумажки. Однако фэа сопротивлялась, не позволяя ему сделать непоправимое.
Сорвавшись на случайно встреченных верных, Искусник резко остановился и замер.
«Да что такое происходит сегодня со мной?» — удивился он.
«Сегодня ли?» — отозвалась его фэа.
«Сын занят важной работой, а я…»
«А ты вернись в кузницу, взгляни на свое дело и подумай», — настойчиво советовала душа.
Решив, что в мастерской он и впрямь сможет успокоиться, полностью отдавшись любимому делу, Куруфин поспешил к недавно погашенному горну и недокованному мечу.
Искусник разжег огонь, подготовил инструменты и потянулся за клинком, который предстояло доработать. Какого же было его изумление, когда на наковальню перед ним лег почти готовый орочий ятаган.
Куруфин отпрянул, не желая видеть то, что в гневе создали его руки.
«Не бывать этому! Слышишь, Моргот! Я не буду твоим слугой!» — почти что прокричал он, отправляя клинок на переплавку.
Долго Искусник не покидал стен кузницы, не откликался он ни на зов жены, ни сына, сплетая стальные прутья, скручивая их, закаляя, придавая им форму совсем другого клинка, вплетая в металл слова, что должны нести смерть. Врагу и слугам его. Темному пламени и волкам севера. Тварям чешуйчатым и… держащему меч сей!
Куруфин устало смахнул со лба пот и взглянул на абсолютно черный клинок, что лежал перед ним.
«Что ж, если я прав, то именно он лишит Моргота фаны», — подумал он.
«И того, кто нанесет удар», — отозвалась его же фэа.
«Согласен. Пусть будет так! А пока… пока что меч будет ждать своего часа».
Искусник взял в руку клинок и сделал несколько взмахов. Казалось, оружие стало частью и его тела, и души.
«Теперь можно вернуться к семье», — с теплотой подумал Куруфин, подавляя протест опять начавшего зарождаться в крови гнева.
====== Глава 91 ======
В воздухе кружились, словно танцевали, крупные хлопья снега. Они оседали на волосах эльдар, на плащах стражей и на подоконнике библиотеки, где работал Тьелпэринквар.
Оторвав взгляд от исчерченного рунами пергамента, он поглядел за окно и мягко, тепло улыбнулся. Затем он заметил лежавшую рядом карту Белерианда с нанесенными свежими линиями гор, и лицо его помрачнело, а в глазах отразилась тоска, смешанная пополам с болью. Из груди эльфа вырвался тяжелый вздох, и он, покачав головой, продолжил работу над Песней.
Мягкий чуть голубоватый свет кристаллов разгонял тени, даря умиротворение и уют. А во дворе, в уснувших до весны полях валил снег, все чаще и гуще. И даже орлы, летавшие в вышине, старались не покидать своих гнезд надолго.
Один из них, круживший над вершиной донжона, стал подниматься все ближе и ближе к облакам и полетел на юг, оставляя за собой густые леса, чтобы потом повернуть на запад. Наконец, завидев крепость на острове, расположившемся посреди реки, орел сел на ветку самого высокого дерева и стал оглядываться по сторонам. В одном из окон он увидел фигуру…
Сумка, чье основное содержимое представляли собой инструменты, была быстро собрана. Эол вздохнул и тяжело опустился в кресло, стоявшее в комнате, что служила ему домом в Минас Тирит.
«Я не могу уйти и не проститься с ней. Нет. Я не могу. Но должен. Расстаться. Или же…» — мысли кузнеца метались, стараясь найти единственно верное решение, которое все не приходило.
Наконец, осознав, что не может больше ждать, Эол потянулся осанвэ к любимой и… наткнулся на защиту аванира.
«Даже так? Не хочет и проститься… Что ж, тогда мне пора в путь», — синда рывком поднялся с кресла, сделал пару шагов к двери, вернулся к столу и быстро набросал несколько строк:
«Прощай, любовь моя. Я ухожу. Не верь оклеветавшему меня». Подпись он не оставил, понимая, что если Финдуилас и решит посетить эту комнату, желая узнать правду, то поймет, кому адресована записка и чья рука вывела эти строки.
Синда закинул сумку на плечи и поспешил к конюшням, жалея, что невольно разбудит и остальных коней.
К его удивлению, животные не спали, словно кто-то незадолго до него уже побывал здесь.
«Может, разведка вернулась или же отправилась на задание», — пожал плечами Эол.
Стражи без вопросов и эмоций пропустили мастера, велев немного подождать на берегу — понтон для переправы был занят.
— Я не тороплюсь, — спокойно произнес кузнец.
— А зря, — еле слышно сказал один из нолдор.
Эол вопросительно посмотрел на воина, но тот сделал вид, что не было ни слов, ни взгляда. Лишь когда копыта коня ступили на доски причалившего понтона, тот же страж едва заметно коснулся руки мастера:
— Третий поворот вниз по течению.
Эол непроизвольно кивнул, пытаясь понять, предостерегают его или же…
«Впрочем, все равно собирался идти в ту сторону. В любом случае, скоро узнаю», — решил он и вскочил в седло, на прощание все же махнув рукой стражам.
Тропа петляла, на темном небе постепенно гасли звезды, уступая место предрассветному сумраку. Эол вглядывался в лес, пытаясь разглядеть тот самый третий поворот. Вдруг его конь, напряженно поставив уши, поднял шею выше и заржал. Ему ответили, а вскоре и синда смог различить одинокого всадника, ожидавшего его под раскидистым деревом.
— А ты не торопился на встречу, мельдо, — тихо произнесла Финдуилас и, подъехав ближе, взяла Эола за руку.
На какое-то время потрясенный мастер замолчал, однако не переставая гладил тонкие пальцы любимой.
— Финди, ты уверена?
— Что люблю тебя? — чуть дрогнувшим голосом призналась дева.
— О Эру! Родная моя, я ждал этих слов, но сейчас… что я могу предложить тебе? Кроме своего сердца, — воскликнул Эол.
— А мне большего и не надо, — просто ответила дочь Ородрета.
Синда спрыгнул на землю, помог спуститься возлюбленной и крепко прижал ее к себе. Первые лучи Анара золотили еще не скованные льдом воды Сириона и волосы девы, прильнувшей губами к устам мастера, а птицы, несмотря на раннюю зиму, славили своими голосами их любовь.
Дни сменялись ночами. Анар и Итиль не единожды по очереди всходили на небосвод, пока однажды круживший в небе орел, быть может, тот же самый, не увидел, сев на ветку сосны, веселые гулянья в одном из селений нолдор Химлада. В том самом, где жила Тинтинэ.
В тот день ярко светил Анар, и счастливый смех разносился по окрестным лесам на много лиг.
— Лорд Тьелкормо! — позвал кто-то из молодых эльфов и приглашающе помахал рукой. — Присоединяйтесь!
За границей селения, недалеко от леса, располагался холм, с которого далеко просматривались окрестности. На нем часто несли дежурство дозорные, однако теперь, когда снег укрыл все вокруг пышным белым покрывалом, юные эльдар решили использовать его для катания. Кто-то принес сани, и вот уже нисси и нэри по очереди съезжали с горы, оглашая пространство вокруг громким радостным смехом.
Орел покосился на шумную компанию, склонил голову на бок и проклекотал что-то явно одобрительное.
Совсем молодой нолдо, на вид лет двадцати пяти, спустился с горы и протянул веревку от деревянных саней лорду. Тот усмехнулся чуть заметно и, обернувшись, поискал взглядом Тинтинэ. Дева стояла неподалеку и, разговаривая с подругой, пыталась вытрясти снег из капюшона теплого, подбитого мехом плаща. Перехватив взгляд Фэанариона, она широко и радостно улыбнулась в ответ, и свет в ее глазах заставил его сердце забиться чаще.